Меня немного знобит, несмотря на то, что вода еще теплая. Отношения, которые описывает Богдан, очень напоминают мне нас с Бри.

Я цеплялась за нее так же, как Богдан цеплялся за Исаака. Я не сомневаюсь, что Бри сделает для меня все, и я верю в то же самое в отношении Исаака и Богдана.

Это единственное, что я могу полностью понять.

— Ты имеешь полное право злиться, Камила, — говорит Богдан. — Но ты неправильно его видишь. Ты думаешь, что он все контролирует, потому что он увлекается властью. Он контролирует, потому что пытается защитить самых близких ему людей.

— И ты намекаешь, что я одна из этих людей?

— Он никогда не был так заинтересован в том, чтобы удержать одну женщину рядом с собой на такой отрезок времени, — говорит мне Богдан. — Честно говоря, он целенаправленно избегал чего-либо значимого с женщиной с двенадцати лет.

— Двенадцать?

— Именно тогда он, э-э… стал сексуально активным.

Я вздрагиваю. — Иисус.

Богдан смеется над моей реакцией. — Это Братва. Ты быстро становишься взрослым.

Я откидываюсь на ванну, понимая, что у Исаака, наверное, целый легион женщин. Не знаю, как я отношусь к тому, что я в его списке.

Но я с удивлением понимаю, что не жалею об этом.

Мы некоторое время сидим молча. Богдан не извиняется, и я нахожу, что мне действительно нравится его общество. Приятно вести не только боевой разговор.

— Могу я задать тебе вопрос? — спрашиваю я, погрузившись в свои мысли на несколько минут.

— Конечно.

— Почему ты вообще заморачиваешься с этим?

— С чем?

— Сидишь здесь и разговариваешь со мной, — объясняю я. — Проверяешь меня. Да насрать..

Он улыбается. — Потому что мой брат не сделает этого, даже если захочет.

Я хмурюсь, не зная, как с этим справиться. Поэтому я решаю отложить это на потом. После того, как это испытание закончится — если оно когда-нибудь закончится — мне понадобится чертовски много терапии.

— Я слышала часть вашего разговора ранее, — говорю я ему. — Я слышала, что Максим пытался связаться с Исааком.

— Ага. Я так и понял.

Он выглядит спокойным, совершенно невозмутимым, но я чувствую, что что-то изменилось. Он не напрягается или что-то в этом роде, но я почему-то знаю, что он не собирается прогибаться на эту тему.

Однако это не мешает мне пытаться.

— Что он сказал?

Он качает головой и понимающе улыбается мне. — О, нет. Я не говорю ни слова.

— Из-за Исаака?

— Из-за меня, — поправляет он. — Ты мне нравишься, Камила. Но я верен своему брату.

— Если бы ты не рассказал мне эту ужасную историю, я бы осудила тебя за это, — признаюсь я ему.

Он смеется. — Справедливо.

— Хотя в нынешнем виде я понимаю. Он заслуживает твоей верности.

Богдан встает и направляется к двери. Перед тем, как уйти, он останавливается на пороге. — Ты можешь ненавидеть меня за эти слова, но… он тоже заслуживает твоей.

— Это улица с двусторонним движением.

— Эй, здесь нет аргументов.

Я делаю глубокий вдох, понимая, что нет смысла объяснять Богдану свою точку зрения или свои обстоятельства. Как он уже заявил, он всегда будет в команде Исаака.

И я не могу винить его.

Но, несмотря на всю убедительность доводов Богдана, я не могу в них увязнуть.

Потому что у меня есть свои интересы, которые нужно защищать. У меня есть дочь, о которой мне нужно думать.

— Спасибо за беседу, Богдан.

Он улыбается мне, до жути похожей на улыбку Исаака. — Пока, сестренка.

Моя собственная улыбка превращается в хмурый взгляд. — Не называй меня так.

Со смехом он выходит из ванной и захлопывает за собой дверь.

Раздосадованно вздохнув, я, наконец, заставляю себя вылезти из ванны и начинаю стаскивать с себя одежду.

У меня нет настроения ни на что, кроме как на постель, поэтому, вытираясь полотенцем, я переодеваюсь в спортивные штаны, чистую футболку и иду в спальню.

Я направляюсь к креслу у окна и устраиваюсь в нем. На центральном столе целая стопка книг, но я игнорирую их все. Впервые в жизни мне не хочется читать. Может быть, потому что моя жизнь каким-то образом превратилась в фильм ужасов.

Вместо этого я сижу в кресле, смотрю в окно и думаю о дочери. Я почти не проводила с ней времени за пять лет, прошедших с ее рождения.

И все же я никогда не чувствовала себя кем-то другой, кроме ее матери. Потому что только материнская любовь могла выдержать меня в это время в пустыне. Только материнская любовь могла привести меня к решению удержать ее от безумия моей жизни.

Если бы я держала ее при себе, она была бы такой же пешкой, как и я сейчас.