— Он такой же, как ты, не так ли?

— Он со всеми одинаковый. Он сражается только потому, что пытается сделать то, что лучше для Братвы.

Я вздыхаю и опускаю руку в чуть теплую воду. — Он не всегда знает лучше.

— Я тоже раньше так думал, — сочувственно кивает Богдан. — Понимаешь, из всех здесь присутствующих я, наверное, единственный, кто ближе всего к тебе относится.

— Как ты это понимаешь?

— Потому что я его брат. И я был достаточно наивен, чтобы думать, что наши отношения как братьев превзойдут все остальное. Но потом он стал доном, и я понял, что когда дело доходило до определенных решений, он был в первую очередь моим доном, а во вторую — моим братом.

Я разочарованно вздыхаю. — Хорошо, отлично. Но он не мой дон, Богдан.

— Даже хуже — он твой муж.

Я прищуриваю на него глаза. — По закону, может быть, — уступаю я. — Но в моих глазах это не был настоящий брак.

— Это не делает его менее обязывающим.

— Что ты хочешь сказать? — раздраженно спрашиваю я. — Просто принять, что моя жизнь связана с его жизнью, и поклониться ему? Подчиняться ему, как и все остальные?

— Черт возьми, нет. Это то, что ты поняла из того, что я сказал?

Я делаю двойной дубль. — Эм…

Он озорно усмехается. — Камила, ты единственная за всю его жизнь, кто когда-либо давал отпор. Он к этому не привык. И пока он не привыкнет, вы двое будете конфликтовать. Лично я думаю, что это хорошо для него. — Он делает паузу, чтобы подумать, а затем добавляет: — Но для ясности: если ты когда-нибудь скажешь ему, что я так сказал, я буду отрицать это. Уверенно, страстно и совершенно бесстыдно.

Я улыбаюсь. Онемение, охватившее меня всего несколько минут назад, кажется, медленно проходит. Я прекрасно осознаю, что все еще сижу, полностью одетая в ванне, полной воды, как сумасшедшая. Но мне уже все равно.

— Неужели с твоим отцом все было так плохо? — Я спрашиваю.

Я знаю, что это было. Но я просто любопытствую, выискивая информацию, которую, я не уверена, Исаак когда-либо мне даст. С Богданом ставок нет, поэтому, естественно, с ним проще общаться.

— Мне было легко, — объясняет Богдан. — Но только потому, что Исаак большую часть времени стоял передо мной, как живой щит. Кстати, когда я говорю «живой щит», я не преувеличиваю. Я имею в виду, что он был буквально живым щитом.

Я хмурюсь. — Хочу ли я знать эту историю?

— Есть много. Но я скажу тебе одно. Я не могу вспомнить, чему я должен был научиться. Но я помню, что потерпел неудачу. Снова и снова. Излюбленным средством наказания папы было оставить порез на коже. Достаточно глубоко, чтобы остался шрам, но не настолько глубоко, чтобы тебе понадобились швы или что-то в этом роде.

Я вздрагиваю от небрежности, с которой Богдан рассказывает эту историю. Как будто он говорит о повседневном семейном моменте, а не о отвратительном, оскорбительном поведении.

— Я знал, что меня накажут, и мне было страшно. Но я достаточно раз наблюдал, как Исаак проходил через это. Я хотел принять свое наказание так же смело, как и он. Так что я стоял там, дрожа, ожидая моего наказания. Папа выхватил нож и подошел ко мне. Но как раз перед тем, как порезать меня, Исаак прервал его. Он сильно оттолкнул папу. Я просто стоял в шоке и смотрел.

Глаза Богдана затуманиваются, когда он вспоминает.

— Никто никогда не трогал папу. Особенно не так, как Исаак. Агрессивно, гневно. Думаю, папа тоже был потрясен. Исаак встал прямо передо мной и сказал папе, что не позволит ему прикасаться ко мне. Я был уверен, что Исааку надерут за это задницу. Но вместо этого папа дал ему выбор. Либо он отошел в сторону и позволил мне понести наказание. Или Исаак взял бы его за меня.

Мои глаза расширяются. Я сразу понимаю, что выбрал Исаак.

— Он взял.

Богдан кивает. — Он сделал… и все последующие. Половина этих шрамов на его руке принадлежит мне.

— О боже…

Богдан пожимает мне плечами. — Я знаю, что эта история звучит для тебя ужасно.

— Только потому, что это так.

Он улыбается. — Я упоминал, что мне тогда было шесть? Исааку было десять.

— Твой отец звучит как воплощение дьявола. Почему у него вообще были дети?

— Он женился, потому что ему нужна была жена, которая родила бы ему детей. И ему нужны были дети, чтобы продолжить его наследие. Я не думаю, что он когда-либо смотрел на Исаака и на меня и видел «сыновей». Он видел в нас средство передвижения, продвигающее его имя.

— И тебе это не больно?

— Я могу говорить только за себя, — говорит Богдан. — И да, мне было больно, когда я был моложе. Прежде чем я понял эту жизнь. До того, как я это принял. Но в итоге я не много потерял. Конечно, папа не был хорошим отцом. Но Исаак более чем компенсировал это.