– Я задавал много вопросов, Динь.

Но я знаю, к чему она клонит. Это единственное, что я не забыл из прошлого: тоска, от которой я страдал, пустота, которую невозможно было заполнить.

– Духи лагуны, – говорит Динь, передразнивая меня в прежней версии. – Есть ли у меня мама? – заканчивает она трелью смеха и делает еще глоток своего напитка. Ее ногти накрашены в тот же оттенок, что и мой пиджак. Ее платье тоже такого же оттенка.

Когда мы были маленькими, мы шили одежду из опавших листьев и представляли, что Неверленд – это необитаемый остров, а мы – выброшенные на берег дети.

У Динь умерла мать, а у меня была только дыра на том месте, где могла быть моя мать.

Остров был нашим суррогатом.

Я не хотел тосковать по матери и поэтому притворился, что никогда ее не хотел, с головой окунувшись в дикость Неверленда, жаждя приключений и свободы, а позже и власти.

– Я никогда не захочу взрослеть, – сказал я Динь.

– Я тоже, – сказала она тогда.

– Давай останемся молодыми навсегда.

Тогда она тоже рассмеялась, и ее смех прозвучал пронзительно, как перезвон колокольчиков на ветру.

– Хорошо, Питер, – сказала она.

Эмоции застают меня врасплох, и Динь хмуро смотрит на меня поверх своего бокала.

У меня слезятся глаза, поэтому я моргаю и отвожу взгляд.

– Я узнала ответ на твой вопрос, – говорит она и подходит ближе, понижая голос. – Пока я все эти годы лежала на дне лагуны, слушая разговоры духов, я услышала их ответ.

Я не хочу знать.

И все же нет ответа, хочу ли я большего.

Лирница группы практически танцует на своем месте, ее тело движется в такт музыке.

Собравшаяся толпа фей и людей наполняет воздух смехом и весельем, в то время как я чувствую, что мое сердце сжимают, пока оно не разорвется.

– Ты знаешь, что сказали мне духи?

– Нет, Динь, не хочу.

Она хватает жука-эльфа, который кружит в воздухе, и бросает его в рот. Я слышу хруст его крылышек, когда она раздавливает его между коренными зубами.

Это всего лишь насекомое, и все же я в ужасе от этого. Динь-Динь, которую я знал, могла быть одержимой, маниакальной и иногда жестокой, но она никогда не ела насекомых-фей.

Я выпрямляюсь.

Ее губы растягиваются в улыбке.

– У Питера Пэна когда-то была мать, – говорит она, – и его мать бросила его в лагуну, потому что он был дерзким маленьким мальчиком, который не вписывался в семью. И его мать беспокоилась, что, если она позволит ему остаться, он будет брать, и брать, и брать… Она подходит ближе.

– …и забирать… пока ничего не останется.

У меня замирает сердце.

В ушах звенит.

– И если у ребенка есть мать, которая просто бросила его, – продолжает Динь, – то, конечно, он не может быть…

Мифом. Богом. Особенным.

Ей не обязательно это говорить. Я знаю, на что она намекает.

Динь хмурится, глядя на меня.

– Извини, что приходится тебе это говорить, – Она отпивает из своего бокала и ставит его на стол. – Мы можем продолжить позже. Нам многое нужно обсудить. Приятной вечеринки, Питер Пэн!

Ее светящиеся крылья темнеют, и толпа поглощает ее.

Глава 15

Уинни

– Привет, братишка, – раздается голос, отвлекающий мое внимание от Питера Пэна и Динь-Динь.

– Боже мой, – говорит Вейн. – Что ты все еще здесь делаешь?

– Готовлю заговор, – говорит мужчина с ослепительно яркой улыбкой.

Кажется, у меня отвисла челюсть, когда я увидела новоприбывшего. Он всего на несколько дюймов выше Вейна, но у него такое же телосложение и те же потрясающие черты лица.

Если не считать того, что у Вейна один глаз подбит, а другой фиолетовый, у этого мужчины неестественно зеленые глаза, от взгляда которых у меня мурашки пробегают по всему телу.

Крокодил.

– Твоя Дарлинг замерзла, – говорит Рок. – Давай я дам ей свою куртку.

– Мне не нужна куртка.

– Ей не нужна твоя куртка, – говорит Вейн.

– Очень хорошо, – Рок зажимает сигарету губами и прикуривает. Я оглядываюсь по сторонам, проверяя, разрешено ли это, но никто его не останавливает. Возможно, на островах никому нет дела до курения, учитывая, что половина из них, похоже, бессмертны.

– Похоже, у вашего Короля Неверленда была плохая ночь, – Рок указывает на бар дымящимся концом сигареты.

Взгляд Вейна напрягается.

Пэн бледнее обычного, когда Динь-Динь обращается к нему.

– Может, нам стоит пойти и забрать его? – Спрашиваю я Вейна.

Рок затягивается сигаретой, а затем выпускает дым.

– Тик-так, братишка.

– Заткнись, засранец.

У меня внутри что-то неспокойно. Снова страх. Но теперь я не уверен, чей он – мой или Пэна.

Мне трудно отличить сдержанные эмоции Вейна от необузданных эмоций Пэна.

Они появляются и исчезают, как падающие звезды. В одну минуту они были, а в следующую исчезли.