— С какой стати мне захочется знакомиться со старым боровом, который выглядит так, будто уже напился?

Потому что он и есть старый боров, интересующийся только гольфом и вином. А не недавно ставший холостяком миллиардер, которого она считает джентльменом.

Хватка вокруг моих лёгких сжимается, и я начинаю кашлять. Чёрт. Перед выходом из дома я принял пару таблеток от этой проклятой простуды, но, кажется, ничего не помогает. Больное горло и пульсирующая боль в голове держат меня в состоянии постоянной раздражительности. И в моём нынешнем состоянии у меня нет терпения продолжать игнорировать похотливые взгляды, которые моя жена собирает с самой минуты нашего прибытия на гала-вечер.

— Верно подмечено. — Я отступаю в сторону, чтобы схватить бокал с подноса проходящего официанта, и одним глотком опорожняю его, не раздумывая. Виски обжигает горло, смягчая неприятное першение.

— Зачем я вообще здесь? — спрашивает Тара. — Это не семейное мероприятие, так что я не понимаю, зачем мне присутствовать.

— Я не хотел лишать тебя возможности продемонстрировать своё пренебрежение к чётким условиям договора, которые мы согласовали.

— О. Ты мог бы избавить меня от трёх часов, проведённых в кресле, пока твоя сестра создавала символ моего бунта. — Она указывает на свои волосы. — Три часа. Это было больно. Очень. А теперь кожа головы чешется от всего этого лака.

— Усердие, с которым ты готова идти на жертвы, достойно похвалы.

— Что ж, я рада, что ты можешь оценить мой труд, дорогой. — Она сияет той нелепой фальшивой улыбкой и кивает налево. — Твои друзья?

Она смотрит в сторону приближающейся пожилой пары, одетой в одинаковые наряды. Синий костюм мужчины точно такого же оттенка, как и платье его спутницы. Золотые пуговицы на рукавах его пиджака перекликаются с декоративной брошью на плече женщины.

— В этом кругу нет «друзей», Тара. Это Райты. Очень далеко, но всё же связанные с британской королевской семьёй. Однако статус «очень дальних родственников» не мешает им иметь высокое мнение о себе. Они всё ещё считают себя лучше всех. Райтам принадлежит одна из крупнейших косметических компаний в мире.

— Правда? Может, я попрошу у аристократичной леди пробники. То есть если мне разрешено говорить. — Её фальшивая улыбка становится шире.

— Разрешено, — ворчу я. Не то чтобы ей нужно было что-то из того нано-чего-то-там, что Райты пытаются впихнуть всем подряд. Сомневаюсь, что есть что-то, способное сделать Тару прекраснее, чем она есть.

— Мистер Девилль! — восклицает лорд Райт, пожимая мне руку. — Я невероятно рад видеть вас здесь сегодня. Особенно в таком очаровательном обществе.

Он поворачивается к Таре, его ладонь уже на полпути к ней. Не бывать этому. Я небрежно отвожу его руку. Шестидесятилетний мужчина, женатый или нет, не будет прикасаться к моей женщине.

— Это Тара. Моя жена. — Я обвиваю рукой её талию и бросаю Райту многозначительный взгляд. Такой, что говорит: «Держи свои лапы при себе, или последствия тебе не понравятся».

— О да, понимаю. — Мужчина нервно смеётся. — Конечно. Я не знал. Очень приятно с вами познакомиться, миссис Девилль.

Тара улыбается ещё шире.

— Для меня честь познакомиться с вами, лорд Райт. — Каким-то образом она умудряется сказать это сквозь зубы, не позволяя улыбке дрогнуть ни на мгновение.

Господи. Я слегка сжимаю её талию в предупреждение.

Наклонив голову набок, она хлопает длинными ресницами, глядя на меня самым невинным взглядом.

Ладно. Я сдаюсь. Пусть страдает от лицевых судорог, мне всё равно.

— А это моя прекрасная супруга, Лоретта, — продолжает Райт, затем обращается ко мне. — Лоретта уговаривала меня позвонить вам по поводу той замечательной инвестиционной возможности, которую мы обсуждали в прошлом году. Скажите, у вас был шанс её рассмотреть?

— Скрабы для эксфолиации и средства для сужения пор — не совсем подходящее направление для «Гейтуэй Девелопмент Корпорейшн». Придётся отказаться.

— Какая жалость, — замечает Лоретта, её оценивающий взгляд прикован к Таре. — Но, возможно, ваша прекрасная жена захочет стать амбассадором нашего бренда? У вас чудесный цвет лица, дорогая. Я уже вижу рекламный щит на Таймс-сквер и…

— Нет, — рявкаю я. Одна лишь мысль о том, что изображение моей жены будет развешано повсюду, чёрт возьми, чтобы мужчины могли облизываться и дрочить на него, разжигает во мне убийственную ярость.

— Но почему нет? — настаивает Лоретта. — Она станет мировой сенсацией в течение двадцати четырёх часов после дебюта. Без этой отвратительной причёски, конечно.

Моя голова резко поворачивается к мерзкой женщине.

— Повторите-ка? — рычу я, пригвождая стерву взглядом, который обычно приберегаю для дегенератов, говорящих чушь о Семье. Обычно за этим следует звук ломающихся костей.