Я иду в ванную, глотаю два ибупрофена, потом решаю принять еще два. Я включаю душ и шагаю под струи. Я помню, что произошло прошлой ночью, что я сказал, и не знаю, благословение это или проклятие, что я никогда ничего не забываю. Ни одной.

Когда я закончил, я натянул джинсы и спустился вниз по лестнице с голой грудью и босиком. Я вижу Хелену раньше, чем она меня. Она разводит огонь и держит в нем один из утюгов для клеймения.

Черт.

Я оставил их без присмотра. Какого черта я вообще понес их из этой гробницы? Я должен их похоронить.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

Она вздрагивает, поворачивается. Ее глаза сканируют меня, останавливаясь на моих плечах и животе, а затем возвращаются к моим.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она с самодовольной ухмылкой.

— Чертовски грубо отвечать вопросом на вопрос, — бормочу я и иду на кухню за чашкой кофе, поскольку они уже убрали завтрак. Я делаю большой глоток и накладываю бекон и яйца, после чего возвращаюсь во внутренний дворик, чтобы дождаться еды. Я сажусь на свое место за столом.

— Почему он у тебя?

— Это было здесь. А этот твой, да? — спрашивает она, вытаскивая его из огня и указывая на полумесяц. Он такой горячий, что светится оранжевым.

— Черт возьми, Хелена, — говорю я, вставая на ноги и забирая у нее его. Я иду к бассейну, опускаю клеймо в воду и слушаю, как оно шипит и дымится.

Хелена подходит ко мне сзади: — Так вот что ты хочешь со мной сделать?

Я смотрю на нее.

— Это положит конец всему? Положит конец наследию Девочки-Уиллоу?

— Нет. Даже если это спасет тебя, эта традиция будет продолжаться.

Она отворачивается, качает головой: — Но все еще заставляет твой член напрягаться при мысли о том, чтобы выжечь это на моей коже.

Я бросаю еще дымящийся утюг на землю у бассейна: — Я был в жопе прошлой ночью. Наговорил всякой ерунды.

— Ты помнишь?

— Да.

— Я не знаю. Думаю, это была правда, Себастьян.

— У меня болит голова, Хелена. Оставьте меня в покое.

Кто-то прочищает горло и ставит мою тарелку на место.

Хелена опускается на пустой стул моего брата. Я не думала, что буду скучать по нему.

Я сажусь на свой и беру вилку.

— Почему ты так много выпил?

— Потому что вчера был дерьмовый день.

— Из-за твоего брата?

— Это не его вина. Это моя. Вся эта ситуация.

— Зачем ты отвел меня туда? Зачем ты показал мне эти утюги?

— Я, блядь, не знаю. Я бы не сделал этого с тобой, Хелена. Даже если бы ты этого хотела.

— Даже если это означает отдать меня твоему брату?

Моя челюсть сжалась.

— Если я скажу «да»…

— Нет.

— Но если бы я сказала...

— Я сказала, блядь, нет. Это не обсуждается.

— Разве не в этом суть? Разве в конечном итоге все не сводится к этому?

Я тру глаза, лицо.

— Ладно. Ответь мне еще на один вопрос, и я оставлю тебя в покое, — говорит она.

Я киваю.

— Зачем ты меня проверял? Телефонным звонком?

Я глубоко вздыхаю: — Это была не столько проверка тебя, Хелена. Я видела, что между тобой и моим братом что-то есть, и мне это не нравилось. Вот и все.

— Ты знал, что я рассержусь на него за то, что он не сказал мне, что ты знаешь.

Я киваю.

— А что насчет него? Ты хотела, чтобы он тоже злился на тебя?

— Я думаю, он любит тебя, — говорю я, вместо того чтобы ответить на ее вопрос.

Она удивлена, я это вижу.

— Это невозможно, — говорит она.

— Почему нет? Разве не было бы более удивительным, если бы он не любил? Ведь это ты все время говоришь мне, что ему одиноко.

— Не одиноко. Один.

— Не имеет значения. Эта вещь, вся эта ситуация, он такой, какой он есть, с нами все время, я делю тебя с ним, он должен быть роботом, чтобы не влюбиться в тебя или, по крайней мере, не думать, что влюблен в тебя.

— Нет. Ты ошибаешься. Он не любит меня. Это соревнование по писсингу. Он хочет меня, потому что я у тебя есть. Он хочет свою собственную Девочку-Уиллоу.

— У меня есть ты? — спрашиваю я, мой разум внезапно стал ясен как день.

Она изучает меня, но не отвечает.