— Господи, — говорит Себастьян.
— Пожалуйста, давай уйдем. Давай уйдем отсюда.
— Я не могу, Хелена. Я должен убедиться, что Люсинда делает то, что ей говорят, — он подзывает женщину, одетую в униформу, которая выходит из одной из дальних комнат, — Как вас зовут? — спрашивает он ее.
— Марион, сэр.
— Марион. Нам нужна комната. Хелене нужно прилечь.
Она смотрит на меня с беспокойством.
— Конечно. Сюда, мисс.
— Мне не нужно ложиться, — говорю я Себастьяну.
— Иди с ней, — его взгляд опускается вниз по лестнице, — Мне нужно позаботиться о некоторых вещах. Я вернусь как можно скорее.
— Не ходи за ним, Себастьян.
Он поворачивается ко мне, обхватывает мое лицо своими большими руками: — Ты будешь в безопасности. Никто больше не причинит тебе вреда. Иди, отдохни.
У меня нет выбора, но из-за разницы во времени, перелета, Люсинды и, в основном, Грегори, я вымотана и иду за Марион в одну из спален.
Двадцать третья глава
Хелена
Себастьян не вернулся, когда я проснулась. Все тихо, и взгляд в окно говорит о том, что еще ночь.
Я встаю, обнимаю себя руками, чтобы не замерзнуть. Часы на тумбочке показывают, что сейчас чуть больше трех часов ночи. Я подхожу к окну, выходящему на задний двор дома. Даже в темноте я вижу, что участок просторный.
В ванной я брызгаю водой на лицо, думая, где же Себастьян. Интересно, как я заснула.
Когда я открываю дверь, в доме тихо. Такое ощущение, что здесь вообще никого нет.
Я выхожу в коридор и иду к лестнице, останавливаюсь у дверей библиотеки, вспоминая.
Уже темно, я не вижу света из-под двери. Я босиком, поэтому не издаю ни звука, но это неважно. Вокруг никого нет, только одна лампа, оставленная в гостиной, и несколько стаканов, оставленных в качестве доказательства того, что здесь кто-то был.
Я крадучись спускаюсь по лестнице и иду к входной двери. Она не заперта, я открываю ее и с облегчением обнаруживаю, что машина, на которой мы приехали, все еще припаркована на том же месте, что и тогда, когда мы приехали.
Я выдыхаю, но что я думала? Что Себастьян оставит меня здесь?
В большой столовой горит еще одна лампа. Здесь стоят чистые хрустальные фужеры, фужеры и разнообразные бокалы для вина, готовые к тому, чтобы их убрали утром. Я предполагаю, что дверь, ведущая из столовой, - это кухня, и под дверью виден слабый свет.
Я знаю, что это может быть любой из них. Итан, Люсинда или Грегори, но я все равно иду к ней и слегка приоткрываю ее.
Но и эта комната пуста.
На стойке стоит бутылка виски, на столе - два стакана, в каждом из которых остатки янтарной жидкости. Этикетка знакомая. Это та марка, которую пьют Себастьян и Грегори.
Найдя чистый стакан, я наливаю себе на два пальца. Не знаю почему, мне это не нравится, но я беру его, сажусь в одно из кресел за столом и делаю глоток.
Я не знаю, где Себастьян. На двери не было замка, чтобы я могла ее закрыть, но, может быть, он не знал, в какой комнате я нахожусь. А может, он опять так много выпил, что отключился в одной из других спален.
Тут открывается дверь на кухню, и врывается порыв холодного ветра.
Мое сердце подпрыгивает к горлу, когда Грегори входит внутрь.
Он выглядит таким же потрясенным, как и я, и проходит минута, прежде чем он закрывает дверь и, кажется, возвращает себе самообладание, что он делает быстрее, чем я.
— Где твой телохранитель? — спрашивает он, едва оглядываясь по сторонам, пока идет к раковине и поливает водой окурок своей сигареты, а затем выбрасывает его в мусорное ведро.
— Почему ты куришь?
— Почему бы и нет?
Он поворачивается ко мне лицом, прислоняется спиной к стойке.
— Ты беспокоишь о моем здоровье? — спрашивает он.
Он смотрит на мое виски, приносит бутылку и садится напротив меня. Он наливает в один из двух стоящих там стаканов и проглатывает все, прежде чем налить еще.
— Ты тоже слишком много пьешь, — говорю я.
— Много осуждаешь?
— И ты, и твой брат.
Нацепив на лицо фальшивую улыбку, он делает еще один здоровый глоток.
— Думаешь, тебе стоит быть здесь? Наедине со мной? — спрашивает он.