— Я хочу тебе кое-что показать, — говорит он.
— Мне там не нравится, Себастьян.
— С тобой ничего не случится, Хелена.
То, как он смотрит на меня, я не знаю, из-за ликера или из-за чего, но это выглядит напряженно и немного пугающе, на самом деле.
— Пойдём завтра. Днем.
Он почти смеется над этим: — Они призраки, Хелена. Они не могут тебя тронуть.
Мы идем дальше, потому что спорить с ним бессмысленно. Если он хочет, чтобы я была там, я буду там. Он потащит меня пинками и криками, если придется.
Я вижу отблеск красного света, когда мы приближаемся к поляне, и клянусь, что видимый глаз ангела сияет в лунном свете.
Мы проходим мимо входа в главную комнату, как я и знала. Он обходит меня сбоку здания и достает свой телефон, светит им на ворота входа сзади.
Замок лежит на земле. Интересно, не отвалился ли он после того, как я убежала отсюда? Если он думает, что это я, он ничего не говорит, но вытягивает цепь и широко открывает обе калитки. Он светит внутрь.
— Что там внизу?
— То, о чем ты читала в дневнике своей тети Елены.
Он берет мою руку, ту, что с кольцом: — Это тебе не принадлежит.
Я снова чувствую это странное ощущение, жжение там, где кость Каина Скафони обхватывает мой палец.
— Оно должно быть в земле, - говорит он, — Здесь.
Я отдергиваю руку: — Еще нет.
Не сейчас. Но позже, когда все закончится. Когда это наследие перестанет быть таковым, когда с ним будет покончено раз и навсегда. Когда я покончу с ним.
Потому что я буду последней Девочкой-Уиллоу.
Я знаю это.
Даже если это будет стоить мне жизни, я знаю, что буду последней.
Дрожь пробегает по мне.
— Еще нет, — тихо повторяю я.
Себастьян изучает меня, кивает, и я думаю, не думает ли он о том же. Что мы похороним его, когда все закончится. Действительно закончится.
— Себастьян, — спрашиваю я, останавливая его, когда он делает шаг к лестнице, ведущей под землю, в эту непроглядную черноту.
Он поворачивается ко мне.
— Ты хочешь, чтобы все закончилось? — спрашиваю я.
Его лоб помят, так было всю ночь. Как будто он глубоко задумался и, возможно, скорбит.
Он кивает один раз, затем поворачивается и светит фонариком телефона вниз, в устье этой темной пещеры, прежде чем исчезнуть в ней.
— Идем, — зовет он.
Я делаю неуверенный шаг, мое сердце бешено колотится, удивляясь, как я сделала это раньше, как спустилась туда. Я в ужасе от него, от энергии, исходящей от него, как этот затхлый запах гниющей пасти.
— Хелена, — он поднимается, и я вижу угол его лица и протянутую руку, — Пойдем.
Я тянусь к его руке и вздрагиваю, но делаю шаг вперед, затем еще один, и вскоре мы уже спускаемся в это забытое место, и с каждым шагом температура падает, пока не становится похожей на холодный, сырой зимний день.
Я считаю ступеньки, их тринадцать.
Не повезло.
Что-то проносится по полу, я вскрикиваю, и если бы не Себастьян, держащий меня, я бы повернулась и побежала обратно по лестнице и прочь из этого обреченного места. В ночь и в убежище дома.
— Это крыса. Просто крыса.
— Ты уже спускался сюда раньше?
— Да, — говорит он и освещает фонариком комнату. Она больше, чем та, что наверху, и я вижу вдоль стен еще больше предков Скафони. Мы подходим к одной из них, и на одной из немногих, где еще можно прочитать надпись, я вижу, что она датируется 1700-ми годами.
— Нам нужно будет добавить этаж, — говорит он, и я не уверен, шутит ли он.
— Это жутко. Мы можем идти?
— Пока нет.
Он не отпускает мою руку, и я благодарна ему за это, пока он ведет меня по комнате, и я вижу вдоль стен факелы, которые, должно быть, когда-то были поставлены для освещения.
Но не это привлекает мое внимание. Это большая каменная плита в дальнем конце, та, что стоит перед алтарем, словно ожидая жертвоприношения.
Мы подходим к нему, и Себастьян отпускает меня вытереть паутину, но она слишком толстая, и на каждой плоской поверхности сидит дюйм пыли или грязи.
— Здесь тоже должен быть светильник-убежище. Как наверху.