Внезапная вспышка паники ослепляет меня. Мне кажется, что на заднем сиденье кто-то есть. Я резко оборачиваюсь, и в этот момент телефон, закрепленный на панели, соскальзывает и падает в узкую щель между сиденьем и коробкой передач.

— Черт! Нет, нет, нет! — вскрикиваю я, вслепую шаря рукой внизу.

Машина виляет, колесо цепляет обочину, и меня обдает гравием. Я теряю концентрацию, пропускаю нужный поворот в лабиринте складов. Навигатор внизу приглушенно бормочет: «Пересчет маршрута». Секунды утекают сквозь пальцы, словно ледяная вода. Я мечусь по узким проездам, задыхаясь от собственной глупости. Выжатая как лимон, на грани обморока, я едва не влетаю в тупик.

Разворот. Скрежет шин. Я вылетаю на финишную прямую к мосту через реку именно в тот момент, когда в зеркале заднего вида вспыхивают проблесковые маячки.

Они здесь. Конвой. Где-то там Габриэль.

Тревога внутри достигает апогея, превращаясь в звенящую тишину. Весь мир сужается до одной точки — серого бронированного фургона в сопровождении патрульной машины. Я прибавляю газ. Машина Елены послушно рычит, ускоряясь.

«Сейчас или никогда, Линда».

Я резко выкручиваю руль, имитируя потерю управления на скользком, замасленном асфальте. Мой серебристый седан заносит, я бью по тормозам слишком поздно — именно так, как выглядит настоящий несчастный случай. Удар.

Звук рвущегося металла и бьющегося стекла заполняет всё пространство. Мою голову кидает вперед, подушка безопасности выстреливает в лицо, оглушая и наполняя салон едким пороховым дымом. В глазах темнеет. Боль в плече обжигает, но я заставляю себя дышать.

Машина конвоя, пытаясь уйти от столкновения, съезжает с дороги, её заносит на мягкую почву обочины, и она тяжело заваливается на бок, вминаясь в ржавое ограждение.

Тишина, слишком гнетущая. Лишь шипение радиатора и далекий крик чайки над рекой.

Я толкаю дверь, она поддается с трудом, жалобно скрипя. Вываливаюсь наружу, колено подгибается, и я пачкаю ладони в мазуте и грязи. Голова кружится, по лицу течет что-то теплое — видимо кровь из разбитой брови.

Из первой патрульной машины выходят двое. Один, помоложе, с испуганными глазами, бросается ко мне.

— Эй! Девушка! Вы живы? Не двигайтесь! — он хватает меня за плечи, пытаясь удержать.

Второй, постарше, с обветренным лицом, яростно хлопает дверью и орет на напарника:

— Брось её, черт возьми! Нам нельзя останавливаться! Вызывай подмогу и едем, регламент требует...

— Посмотрите на неё, у неё шок! И машина перегородила выезд! — огрызается молодой.

Я смотрю на них сквозь пелену, изображая полную прострацию. Мой взгляд постоянно соскальзывает в сторону перевернутого фургона. Он лежит как выброшенный на берег кит, безмолвный и грозный.

— Мне... мне плохо, — шепчу я сипло, хватаясь за куртку молодого полицейского, растягивая время, как могу, чувствуя, как каждая секунда превращается в вечность. — Я не видела... я не справилась с управлением... - в какой-то момент мне начинает казаться, что всё это зря, и я проиграла сама себе.

Старший полицейский уже направляется к фургону, выхватывая пистолет, его лицо искажено подозрением.

— Эй, внутри! Отзовитесь! Бруно? Марк?

И тут я это слышу.

Из глубины фургона доносится странный, булькающий звук. Тяжелые, рваные хрипы, от которых волосы на затылке встают дыбом. Это не крик о помощи. Это звук человека, который захлебывается собственной яростью или... Или это предсмертный хрип?

Внутри автомобиля что-то глухо ударяется о металлическую обшивку. Раз. Еще раз. Хрипы становятся громче, превращаясь в жуткое, животное сопение.

— Назад! — орет старший напарнику. — Отойди от неё! Здесь что-то не так!

Я замираю, глядя на задние двери фургона. Сердце колотится в горле. Габриэль, что ты там делаешь…?

Металлический скрежет разрывает вязкую тишину промзоны. Задние двери фургона вылетают наружу с таким грохотом, будто сам ад решил выплюнуть своего любимца.

Из темного нутра перевернутой машины появляется он.

Габриэль.

Он выглядит словно оживший кошмар любого нормального человека и величайшее искушение одновременно. Тюремная роба растерзана, на бледных щеках — свежие, еще яркие капли крови, а в глазах пляшет такое первобытное, неконтролируемое безумие, что у меня перехватывает дыхание. На его губах застыл жуткий, хищный оскал. В правой руке он сжимает заточку или какой-то кустарный нож, с которого медленно капает густая багровая жидкость.

— Назад! На пол! — истошно орет старший полицейский, его голос срывается от ужаса. Он выхватывает из кобуры пистолет, палец ложится на курок.

Габриэль не останавливается. Он движется не как человек, а как тень — виртуозно, плавно, с пугающей скоростью. Прежде, чем полицейский успевает нажать на спуск, Габриэль оказывается к нему вплотную. Вспышка стали. Резкий, точный удар. Нож входит в шею мужчины с влажным, чавкающим звуком.