Негромкий стук во входную дверь для меня что-то схожее с красной тряпкой для разъяренного быка. Громко топаю в коридор и, не глядя в глазок, распахиваю дверь.

На пороге стоит долговязый молодой парень, качающий головой в такт музыке из наушников и расслабленно жующий жвачку.

— Чего тебе? — недружелюбно рявкаю на незнакомца.

— Оу, рашн…? — слегка удивляется незваный гость, удрученно почесывая затылок. — Вы… Не видели Томаса? — выдавливает с явным акцентом, и я рассерженно хмурюсь, пока пацан не указывает пальцами на дверь напротив.

И с чего я вообще решила, что его долго не станет никто искать…?

— Мы не общались никогда, — мой голос звучит удивительно ровно, хотя в груди сердце надрывно выбивает чечетку. — Видела его пару дней назад, он куда-то уходил с большой сумкой. Кажется, за город.

Парень со жвачкой выплевывает ругательство на английском, в котором я узнаю «безответственного придурка», и принимается рьяно колотить в дверь Томаса. Грохот разносится по всему подъезду. Я стою, привалившись к косяку, и лениво наблюдаю за этим, изображая легкое недовольство. Наконец, незнакомец машет рукой, поправляет наушники и, не прощаясь, направляется к лестнице.

Едва дверь закрывается, как я обессиленно сползаю по стенке. Труп соседа лежит в бетонном коллекторе, а я стою здесь и лгу в лицо его друзьям. Призраки прошлого не ушли, они просто сменили форму.

На работу я еду, словно погруженная в плотный густой туман, оставляющий после себя на теле холодные влажные следы. Сегодня суд. Решающий день, на который мне ещё недавно было откровенно «до лампочки». Я обещала себе этого не делать, но вопреки здравому смыслу торопливо, пока не передумала, пишу Габриэлю: «Я верю в тебя. Просто сделай то, что мы обсуждали. Я жду тебя сегодня вечером».

Ответ приходит лишь спустя два часа, когда я уже сижу в своем кабинете. Экран вспыхивает голубым, и я замираю, не в силах унять бешеный стук сердца. Это не просто сообщение. Это поток слов, который обжигает даже через металлический корпус и стекло.

Габриэль: «Если бы ты знала, как сильно я хочу сейчас чувствовать не холодную скамью в зале ожидания, а твои ногти на своей спине, моя лапочка. Я сижу здесь, слушаю этот нудный бред адвокатов и представляю, как ты стоишь на моём балконе, полураздетая и потерянная. Я хочу выпить весь твой страх, Линда. Ты даже не представляешь, насколько он сладкий. Хочу, чтобы ты знала: даже если небо рухнет, ты останешься моей. Я чувствую твой запах прямо здесь, среди этих серых стен. Ты — моя маленькая соучастница и мой единственный повод дышать. Я бы разрушил этот зал суда, чтобы просто коснуться твоих губ на одну секунду. Жди меня. Всегда жди.».

Я перечитываю это трижды. В животе снова закручивается тот самый тугой узел. Он импульсивен, он на грани. Эта пылкость пугает и одновременно заставляет меня хотеть его так сильно, что руки начинают дрожать.

Мой пациент на сегодня — господин Миллер, мужчина пятидесяти лет с лицом грустного мопса. Его «трагедия» в суровых реалиях кажется мне буквально глупой насмешкой вселенной.

— Линда, вы не понимаете, — хнычет он, теребя платочек. — Мой кот, Барни, вчера посмотрел на меня с таким... экзистенциальным упреком. Я уверен, он осуждает мой выбор обоев в спальне. Я не спал всю ночь! Мне кажется, мы теряем с ним эмоциональную связь.

Боже. Кто-нибудь знает, что я тут вообще делаю…?

Я смотрю на него исподлобья, кажется, все эмоции написаны на моём лице красным маркером. В голове всплывает картина: мы с Габриэлем в дожде, бетонная плита, труп соседа... А здесь человек страдает из-за взгляда кота.

— Господин Миллер, — я изо всех сил стараюсь не рассмеяться и не закричать одновременно. — Возможно, Барни просто хочет больше сухих кошачьих камушков, а не обсуждения дизайна интерьера. Давайте попробуем технику «глубокого дыхания через миску с кормом».

К концу часа я чувствую себя выжатым лимоном. Работа психологом в такие дни — это особый вид мазохизма.

Вечером я вваливаюсь в квартиру, мечтая только о душе. Но не успеваю я стянуть вторую туфлю, как дверь распахивается от мощного удара. В прихожую влетает Елена. Без стука и приветствия. Она выглядит будто фурия: волосы растрепаны, глаза красные.

— Doamne ajută! (рум. — Боже помоги!) — орет она на румынском, а потом переходит на русский, нещадно мешая матерные слова. — Этот идиот! Этот сумасшедший ублюдок! Линда, ты вообще понимаешь, что он натворил?!

— Лена, успокойся! Что случилось? Суд закончился?

— Закончился?! — она швыряет свою сумочку в стену. — Он его уничтожил! Габриэль не просто не отказался от показаний, он начал нести такую ахинею! Он признал даже то, чего не совершал! Он вел себя как самоубийца, провоцировал судью, смеялся адвокату в лицо!

Я чувствую, как пол уходит у меня из-под ног.

— И что... какой приговор? — шепчу я рвано, буквально ощущая, как лопаются от напряжения голосовые связки.