Я не успеваю открыть рот. Крепкие пальцы стискивают бедра и стаскивают меня с подоконника, ставят на ноги и толкают в сторону спальни. Мы врываемся в комнату почти бегом. Снизу доносится резкий окрик охранника и шелест гравия — кажется, наши тени на фоне ночного неба или неосторожный звук всё-таки заставили их насторожиться. Габриэль захлопывает балконную дверь и с силой задергивает тяжелые бархатные шторы.

В помещении мгновенно воцаряется удушливая, густая темнота. Воздух здесь пахнет старым деревом, дорогим табаком и чем-то металлическим, холодным. Габриэль толкает меня на кровать, я громко охаю от неожиданности и утопаю в мягком покрывале, ярко источающем аромат своего хозяина. Габи нависает сверху, его лицо образовывает лишь резкие углы в полумраке, а глаза сверкают, словно у хищника, загнавшего добычу в угол.

Но этот пыл внезапно гаснет, так же быстро, как и возникает. Он отстраняется, садится на край кровати и начинает застегивать брюки с таким видом, будто мы только что обсуждали скучные котировки акций, а не предавались безумию на виду у охраны. Эта его невозмутимость бьет сильнее пощечины.

— Ты слишком неосторожна, моя Линда, — роняет он холодным, расчетливым тоном. — Твои эмоции — это шум. А шум мешает любому делу.

— Делу? — резко сажусь, поправляя растерзанное платье. Мое сердце всё еще пытается пробить ребра, а он уже снова застегнут на все пуговицы своей ледяной брони. — Габриэль, хватит играть. Суд через три дня. Пожалуйста... Не глупи. Делай то, что говорит адвокат. Откажись от тех показаний. Скажи, что это был самооговор. Притворись сумасшедшим, чтоб оттянуть время и назначить ещё одну экспертизу. Ты не должен сесть.

Он поворачивает голову. В темном взгляде проскальзывает тень манипулятивного удовольствия. Ему определенно нравится видеть меня такой — умоляющей, зависимой.

— Адвокаты говорят много лишнего, — уклончиво отвечает он, протягивая руку и поправляя прядь моих волос. — Особенно — твоя Елена… Я же говорил, что она мне не нравится…? — Его пальцы скользят по моей шее, заставляя кожу покрываться мурашками. — Но я подумаю над твоими словами, маленькая соучастница. Возможно, тюрьма — не самое скучное место.

— Это не шутки! — разъяренно хватаю его за руку.

— Тише, лапочка, — он прикладывает горячую сухую подушечку пальца к моим губам. — Давай приведем тебя в порядок. Моему отцу не нужно видеть тебя в таком... разобранном состоянии.

Габи помогает мне застегнуть платье, его движения точные, методичные и почти механические. Он провожает меня вниз, к выходу, по длинным, гулким коридорам особняка. У самых ворот он резко останавливается, будто, стоит ему сделать один лишний шаг, и почва под его ногами взорвется.

— Больше не приходи сюда, — его низкий голос звучит твердо и непоколебимо. — Не светись. Охрана и так на взводе, а отец подозрителен. Мы встретимся после суда. Обещаю.

Эти слова — «после суда» — звучат будто спасательный круг. В этой короткой фразе я слышу призрачную надежду, и она передается мне. Успокаивает дребезжащие нервы. Я расслабляюсь, веря, что он принял решение бороться за свою свободу. Ведь его отвратительный поступок, который в первые дни казался мне чудовищным и безжалостным убийством, уже не выглядит таким уж ужасным… Монстры вокруг, куда страшнее…

Следующие дни сливаются в один бесконечный серый туман ожидания. Я хожу на работу, механически отвечаю на вопросы клиентов, выбираю продукты в супермаркете, даже слушаю пустословную болтовню Елены о её новом романе. Но внутри меня — натянутая до звона струна.

Вечерами я замираю у экрана телефона. Габриэль не звонит, но его сообщения обжигают дисплей, напоминая о том, что нас связывает…

Габриэль: «Всё еще чувствую твой сладкий запах на своей коже. Твои жалобные стоны на моём балконе — единственное, что заглушает голоса моих адвокатов и отца в голове. Ты — мой самый любимый грех, Линда».

Я перечитываю это по десять раз, чувствуя, как щеки обжигает живой румянец.

Габриэль: «Не спишь? Я смотрю на луну и вспоминаю, как ты выгибалась в её безжизненном свете под моими руками. Тюрьма была бы ничем, если бы ты была там моей камерой. Но я предпочитаю свободу, где я смогу сделать с тобой вещи гораздо хуже, чем в ту ночь. Жди меня».

Эти слова дают мне силы дышать. Я убеждаю себя, что его больная страсть сильнее его жажды саморазрушения. Он выберет свободу. Он выберет меня…

Этот чертов день не задался с самого утра. Пролитый кофе, взорвавшийся в руках фен. Такое чувство, будто кто-то нажал кнопку, запускающую процесс полного моего уничтожения. Тяну молнию на юбке и даже не удивляюсь короткому треску и бегунку, оставшемуся в моих пальцах. Плотная и тяжелая волна темного гнева начинает клубиться в районе живота.