Я еще раз смотрю на Зару.

Она кивает в сторону Кирилла:

— Иди.

Со стиснутыми зубами я подхожу ближе. Я по-прежнему не хочу этого. Очень скоро эти люди оставят шрам на безупречной коже моей жены. И я ничего не смогу с этим сделать... если только не хочу, чтобы нас убили.

Почему мой отец позволял женщинам проходить через это? — спрашиваю я себя, становясь перед Кириллом.

В воздухе зазвучали зловещие шипения, и снова раздается топот ног.

Мое сердце бьется всё сильнее.

Мужчина берет кадильницу в виде черепа и снова окуривает нас еще большим количеством дыма.

Кирилл возвышается над всеми и громко произносит:

— Ты, Шон О'Мэлли-младший, клянёшься отдать своё сердце и душу, верность и честь Преисподней?

Я не колеблясь ответил:

— Клянусь.

— И клянёшься ли ты ставить Преисподнюю на первое место? — спрашивает Кирилл.

Нет. Моя жена — превыше всего, ублюдок.

— Клянусь, — отвечаю вслух.

— Когда ты столкнёшься с пятнами несправедливости, ты поклянешься сокрушить их законами Преисподней? — спрашивает Кирилл.

Я вообще не знаю, какие тут законы, но отвечаю:

— Клянусь.

Кирилл выглядит удовлетворённым. Он поворачивается и снова окунает металлический стержень в огонь.

Блять, это будет адски больно.

Соберись, не будь тряпкой!

Один мужчина подносит деревянный брусок к моим губам.

Я вгрызаюсь в неё и смотрю на синие языки пламени. Холодный пот выступает на моей коже.

Зара подходит ко мне и хватает меня за руку.

Я смотрю на неё.

Она приподнимается на носочки, целует меня в щёку и улыбается с такой отвагой, что у меня кровь в жилах начинает бурлить сильнее.

Кирилл вытаскивает раскалённый металл из пламени. Он говрит, вокруг клубится дым.

Валентина встает рядом с небольшим столиком и приказывает:

— Встань на колени. Затем сожми кулак и положите его на стол.

Я подчиняюсь, и мужчина, который дал мне брусок, прижимает мое предплечье к столу.

Зара опускается рядом и обнимает меня за талию. Шепчет:

— Ты справишься, милый.

Милый?

Это так странно, что мы перешли невидимую черту. Мы же не должны были заходить так далеко. А теперь она называет меня «милый».

Она — моя жена.

Как, блять, мы до этого дошли?

Я смотрю прямо перед собой, стиснув зубы и впиваясь ими в деревянный брусок.

Мужчина с благовониями снова кружит вокруг меня. Шипение сменяется пением, перемешанным с вдохами и ахами. Моё сердце бьётся так громко, что я всерьёз думаю, что у меня может случиться сердечный приступ.

Кирилл встаёт передо мной и торжественно произносит:

— Шон О'Мэлли-младший, ты доказал, что достоин черепа — знака, символизирующего нашу вечную преданность. Она стоит выше всех законов и порядка, коих ты знал. Во имя Омнипотенции и с полным доверием Преисподней, теперь ты можешь воспользоваться правом, которое ты заслужил и которое должен сохранить.

Женщины в толпе взвизгивают, мужчины ревут.

Это меня пугает. Я вздрагиваю, но другой мужчина держит мое предплечье справа, когда Кирилл прижимает раскалённый череп к моей руке.

Я вгрызаюсь в деревяшку и рычу вместе с толпой, пытаясь вырвать руку, пока моя кожа шипит и плавится. Запах жжёного мяса смешивается с ладаном. Я смотрю на свою руку, и всё, чего мне хочется, это блевать.

— Дыши, Шон, — резко приказывает Зара.

Я поворачиваюсь к ней.

Она хватает меня за щеки и требует:

— Дыши!

И сейчас до меня доходит, я вообще не дышу. Поэтому я начинаю хватать воздух короткими вдохами через нос, всё ещё сжимая зубы о деревяшку.

Она кивает, улыбаясь.

— Вот так. Продолжай дышать.

Что-то холодное касается моей руки, и сразу приносит облегчение. Я снова сосредотачиваюсь на обожженном месте. Второй мужчина обильно смазывает ожог бальзамом и оборачивает его плёнкой.

Мужчина, который дал деревянный брусок, говорит:

— Теперь можешь расслабиться. Ты выглядишь так, будто сломаешь себе зубы щас. — Он отпускает мое предплечье.

Я сплёвываю дерево рядом с собой.

— Молодец, — хвалит Зара.

Я смотрю на неё, чувствуя себя обезумевшим. Как, чёрт возьми, она может быть такой спокойной, зная, что ей собираются сделать это на шее. Я поворачиваюсь к Кириллу.

— Сделайте клеймо на моей шее вместо неё.

Он оборачивается назад.

Воздух наполняется веселым смехом Валентины.

— Что смешного? — рычу я