Теперь это не имеет значения. Дизель хочет быть тем, кто останется в живых. И он свеж, а я вымотан после двенадцати убийств.

Звонок, и мы выходим на линию. Никто из нас не отрывает взгляда от другого.

Как только раздается свисток, мы падаем в привычный ритм.

Мы оба наносим несколько ударов, но затем снова слышу голос отца.

— Это не боксерский поединок, Шон. Время играть грязно.

Бросаюсь на Дизеля и сжимаю его горло изо всех сил.

Он пытается разжать мои руки от себя, но я бью его коленом в пах. Он давится, но я не ослабляю хватку. Затем наношу удар лбом в висок.

Его тело обмякает, но я не отпускаю. Нельзя рисковать. Его вес тянет меня вниз, и мы падаем, но я продолжаю держать его, пока Бёрн пытается меня оттащить.

— Нет! — кричу я, глядя в широко раскрытые мертвые глаза Дизеля.

— Все кончено, парень! Он мертв! — настаивает Бёрн.

К нам подходит еще один мужчина, и вдвоем они с Бёрном разжимают мои пальцы.

Толпа снова взрывается криками:

— Тринадцать! Тринадцать! Тринадцать!

Бёрн поднимает меня на ноги и держит мою руку. Только когда они убирают Дизеля из круга и приносят мне стул, я понимаю, что убил тринадцать человек.

Пот и кровь скапливаются у моих ног. Я не знаю, сколько часов я здесь. Женщина держит воду, чтобы я мог попить, пока Бёрн массирует мои плечи. Истощение и воспаление охватывают меня за считаные минуты.

Облегчение смешивается с тревогой. Я выжил, но что дальше?? С Преисподней все кажется непростым.

Бёрн протягивает мне еще одну бутылку воды, и у меня звенит в ушах. Крики толпы усиливаются, и никто не уходит. Воздух наполнен таким же электричеством, как во время боя.

На лице Бёрна гордость. Он похлопывает меня по спине.

— Твой отец гордился бы тобой, дружище.

Срабатывает сигнализация. Четыре быстрых сигнала. Толпа замолкает.

Из микрофона раздается голос, объявляющий:

— Ставка принята.

Толпа взрывается ликованием.

Меня снова накрывает адреналин, но я все еще не понимаю, что значит эта ставка. Я не мертв, и испытание окончено.

Вокруг меня витает запах крови, пота и пива, из-за чего тяжело дышать.

Я предполагаю, что пора уходить, но тут раздается еще один сигнал.

В зале раздаются три длинных гудка, и толпа снова затихает.

Мой пот остывает на коже, по телу пробегает дрожь. Волосы на моих руках встают дыбом, и я вопросительно смотрю на Бёрна.

Его лоб морщится от беспокойства.

Толпа расступается.

Четверо мужчин вытаскивают Брэкса на ринг. Он сопротивляется, но этим только усугубляет ситуацию.

Один вытаскивает нож и подносит его к горлу, и он тут же замирает. Мы встречаемся взглядами, и у меня сжимается живот.

Какого черта он здесь делает?

Он смотрит на меня с выражением лица на котором можно прочесть «прости», и я проклинаю себя. Я ни разу не убедился, что он или кто-то другой, если на то пошло, не следит за мной. И я знаю, что это плохо. Меня предупредили прийти одному.

Джон делает шаг вперед. Тишина в комнате становится оглушительной, пока он не нарушает ее, говоря со своим ирландским акцентом:

— Тебе сказали никого сюда не приводить.

— Я его не приводил, — осторожно заявляю я.

— Тогда как он сюда попал?

Я ничего не говорю.

— Ты был неосторожен, — обвиняет Джон.

Я продолжаю молчать.

Он достает из джинсов карманный нож и открывает его. Он подходит ко мне и держит его перед моим лицом.

— Ты оказываешь мне честь.

— Честь чего? — спрашиваю я, хотя в глубине души понимаю, чего он от меня хочет.

— Если ты его не приводил и не хочешь, чтобы он был здесь, избавься от него. Перережь ему горло, — приказывает Джон.

Мои внутренности дрожат. Я не смотрю на Брэкса.

Несмотря на то, что мое тело избито, я расправляю плечи и поднимаю подбородок, выпрямляясь как можно выше. Я подхожу ближе к Джону. Громким голосом я заявляю:

— Нет. Я ручаюсь за этого человека.

Толпа ахнула.

— Ты за него ручаешься? — усмехается Джон.

— Да. Я за него ручаюсь, — повторяю я.

Между нами повисает напряженная тишина.

Бёрн вмешивается строгим, но уважительным голосом:

— Он уложил тринадцать. Он выиграл ставку.

Джон резко поворачивает голову в его сторону.

— Он не выполнил указания.

— Я выполнил, — стою на своем я.

Джон толкает меня в грудь.

— Ты был неосторожен.

— Он все равно набрал тринадцать очков, — утверждает Бёрн.

Толпа начинает скандировать

— Тринадцать! Тринадцать! Тринадцать! — так громко, что я не могу осмыслить, что происходит.