По мере того как мы ускорялись, плитки становились слишком размытыми, чтобы их можно было различить. Я знал, что мои ноги не на земле, что это не я бегу, но чувствовал, что мое тело где-то там, позади, и у меня было желание догнать его.

Но я не мог.

— Я не чувствую пальцев ног, — выдавил я.

— Это нормально.

— Нет... — жжение в моем горле было на вкус как кровь. — Я не чувствую своих чертовых пальцев ног!

Я попытался поднять ноги, и тут меня пронзила новая волна мучительной боли, настолько сильной, что меня стошнило. Я выплюнул то, что было у меня во рту, и закричал:

— Блять!

— Еще несколько минут, и боль пройдет, — пообещало одеяло.

Вдруг наступила тишина, вокруг меня колыхалась синева, в ушах стоял гул.

— Не-е-ет, — взвыл я, вцепившись в ее руку, когда она собралась отвернуться. — Не оставляй меня.

Я нуждался в укутывающем меня одеяле.

Мне нужно было больше обещаний.

— Я никуда не уйду.

Карие глаза посмотрели в сторону, а затем снова встретились с моим взглядом.

— Калеб, я сейчас потрогаю твои ноги. Скажи мне, если что-нибудь почувствуешь, хорошо?

Я ждал.

Я попробовал сделать вдох, вкус крови ощущался еще сильнее, чем раньше.

— Ты трогаешь? — взмолился я. — Я ничего не чувствую.

— Не волнуйся, у тебя все отлично получается, — спокойно сказала она. — В другой руке у меня ножницы, и я отпущу тебя, чтобы разрезать твои джинсы и оценить повреждения на ногах.

Ее пальцы исчезли, как и коричневый, теперь надо мной мигал только белый кафель.

Я ожидал, что в любую секунду боль возьмет свое, что крик снова наполнит мой рот.

Но ничего не было.

Только синева в уголках глаз и холод, когда с меня снимали клочья одежды.

— Что, блядь, со мной происходит? — закричал я.

Коричневый вернулся, по мне медленно расползлось одеяло, что-то нежное прижалось к моему лицу.

— У нас работают одни из самых талантливых в мире врачей. Обещаю, что ты получишь самый лучший уход.

Что-то острое вонзилось в сгиб моей руки.

— А когда ты очнешься, мы будем лучше понимать, с чем имеем дело, — коричневый подошел ближе, плотно обхватив меня. — Мы не смогли найти в твоей одежде сотовый телефон. Есть ли кто-то, кому я могу позвонить? Жене? Подруге? Родителям?

Я потянулся сквозь туман, ухватившись за первое, что пришло мне в голову.

— «Хант Файнэншл», — я сглотнул, и вышло нечто большее, чем просто слюна. — Бетси.

— Я позвоню ей прямо сейчас, — сказала она, и коричневый исчез, одеяло слетело с меня, оставив дрожать.

— Вернись... — крикнул я, но мной снова овладела чернота.

— Калеб, милый, мы здесь, — услышал я хорошо знакомый мне голос. — Пожалуйста, открой глаза.

Я не был уверен, что мама снова и снова повторяет мое имя, но оно эхом отдавалось в моей голове, звук был похож на вибрацию над тихим озером. С каждым разом оно становилось все тише.

Пока она не добавила:

— Милый, ты можешь попробовать очнуться, ради меня?

У меня сильно болело горло, во рту было так сухо, что я едва мог его разлепить. Язык скользил по губам, тяжелый, как цемент. Я медленно приподнял веки, и сначала меня ослепил свет. Я несколько раз моргнул, и перед глазами появилось лицо матери, на котором отразилось беспокойство.

— О, слава Богу!

Она на секунду опустила голову, затем слишком громко сказала:

— Майлз, он очнулся.

С другой стороны от меня появился мой отец.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, садясь. — Тебе больно? Я позову медсестру...

— Майлз, пожалуйста, дай ему время ответить.

Мама придвинула ближе свой стул, и обхватила мою руку; коже было непривычно, как будто она онемела.

— Я… — сухость стала еще сильнее, слова липли к горлу. — Мне чертовски больно.

Мать положила другую руку на мое лицо, и при каждом движении мне казалось, будто она сдирает струп.

— Хирург предупредил, что так будет. Он держит тебя на обезболивающих.

На капельнице рядом с моим отцом висело несколько пакетов, а аппараты позади меня издавали шум, который теперь эхом отдавался в моем сознании.

— Какая операция? — закашлялся я, и меня сдавила боль. — Блядь!

Я замер, ожидая, когда волны стихнут, и меня перестанет душить боль.

— Милый, постарайся дышать.

— Эти ублюдочные подрывники. Посмотри, что они сделали с моим сыном!

— Майлз, это последнее, что ему сейчас нужно. Ты должен успокоиться.

— Тихо! — прикрикнул на них я.

Справившись с жжением, я открыл веки и заглянул ей в глаза, желая, чтобы они были карими, как то одеяло, которое она когда-то связала. Я не знал, почему это так хорошо звучит, но я хотел этого.

— Что, черт возьми, со мной не так? — спросил ее я.

Ее грудь ходила ходуном, как будто она бежала.

— Милый, хирург обнаружил несколько переломов в твоем спинном мозге, начиная с грудного и заканчивая поясничным отделом, — мама повернулась, указывая от середины к пояснице. — В той области, которую они называют T9 — L2, раздроблены несколько позвонков.