Теперь, когда до начала забега оставался час, улица была еще оживленнее, чем раньше, а пешеходы — еще более шумными. Поскольку Джо хотел быть рядом с финишем, мы направились в ту сторону, но не успели пройти и квартала, как он показал мне звонящий телефон, на экране которого была фотография его жены и детей.

— Ответь. Может что-то срочное, — сказал я ему. — Я пойду найду нам место.

— Как я тебя найду?

— Напиши мне, — сказал я, оставив его у пешеходного перехода и следуя за толпой по Бойлстон-стрит.

Темп был медленным, что давало мне достаточно времени для проверки сообщений. Я ответил на несколько сообщений от своей помощницы, а затем прочитал то, что только что прислал Смит. Это была фотография ночного Дубая, море, освещенное огнями небоскребов.

«Вот ублюдок», — подумал я про себя.

Я поднял телефон высоко над головой и сфотографировал бегунов и массу окружавших меня людей. Я прикрепил ее к тексту и начал печатать.

Я: Не так хорошо, как у тебя, но все равно неплохо.

Смит: Я чувствую эту энергию марафона отсюда. Знаешь, еще не поздно прилететь.

Я: Не искушай меня.

Смит: Забронируй билет на утро. Ты получишь лучшее из двух миров.

Я: Может, ты и прав. Дай мне посмотреть, что я могу сделать.

Пробираясь через заторы, я обдумывал идею Смита. Если я завтра уеду, то потеряю всего несколько дней из запланированной нами двухнедельной поездки. Моя помощница ожидала, что меня не будет, и сейчас заполняла мое расписание. Нужно было остановить ее, пока она не зашла слишком далеко.

Я нажал несколько кнопок, поднес телефон к уху, и услышал голос моей помощницы:

— Добрый день, мистер Хант.

— Бетси, ты можешь забронировать для меня самый ранний рейс в Дубай на завтра и освободить мое расписание?

Я подошел к краю тротуара, чтобы лучше видеть финишную прямую, которая находилась менее чем в пятнадцати ярдах от меня.

— Конечно, мистер Хант. Вам еще что-нибудь нужно?

Я был так близко к перегораживающим улицу металлическим барьерам, что чувствовал ветер от проносящихся мимо бегунов. Ликование и празднование вокруг меня, развевающиеся высоко в воздухе международные флаги создавали энергию, о которой говорил Смит в своем сообщении. Единственный раз я чувствовал нечто подобное, когда выполнял затяжные прыжки с парашютом или занимался парасейлингом.

Адреналин, который я ощущал даже кончиками пальцев.

— Нет, Бетси, это будет все...

Мой голос оборвался, поскольку у меня в ушах взорвался звук, какого я никогда в жизни не слышал. Тело пронзила жгучая боль, сразу же последовала тишина, а затем все потемнело.

— Вы можете сказать, как вас зовут? — сказал кто-то мне на ухо, голос был подобен одеялу, а я не мог унять дрожь.

Я приоткрыл глаза, над головой мелькнуло белое пятно, как на катушке с пленкой.

Я моргнул.

Подождал.

И снова моргнул.

— Я — Уитни, — сказал тот же голос. — И сделаю все возможное, чтобы помочь вам, но вы должны сказать мне свое имя.

«Мое имя?»

Я приоткрыл веки, как будто вставлял контактные линзы. Белые квадратики исчезли, и их место заняли темные глаза, цвета вязанного шерстяного одеяла, в которое заворачивала меня мать, когда в детстве я болел.

Коричневого.

Движение усилилось, белые квадратики появились уже над этой головой-одеялом, с обеих сторон от меня раздавались слова, но не ее голосом.

Я попытался поднять голову, и тут же меня пронзила боль. Грызущая, такая сильная, что прямо из нутра вырвался крик.

— Пожалуйста, послушайте меня, — сказало одеяло, заставив меня замолчать. — Мне нужно, чтобы вы не шевелились и сказали мне свое имя.

— Калеб, — прохрипел я, прочищая горло, и тут же почувствовал жжение. — Хант.

Я кашлянул, и в горле вспыхнул огонь.

Пальцы одеяла сжали мои, и это прикосновение стало единственным, что не причиняло боли.

— Калеб, я задам тебе несколько вопросов. Можешь постараться ответить на них?

Что-то обхватило мою голову, не дав мне кивнуть.

— Да, — я посмотрел поверх коричневого, понимая, что белое — это плитки потолка. — Где я?

— «Масс Дженерал», — сказало одеяло. — Не знаю, сколько ты помнишь, но во время марафона произошел взрыв, и ты приземлился на металлический барьер.

Коричневый цвет не потускнел и не отвел взгляд.

— Мне нужно, чтобы ты сказал мне, какая часть твоего тела болит.

Я сосредоточился. Боль была рядом, постоянная, как сосед, но каждый раз, когда я пытался постучать, не мог найти дверь.

— Не знаю.

Я сглотнул, и вот оно — напоминание, жжение, невыносимая боль.

— Что со мной?

— Мы не узнаем, пока не сделаем рентгеновские снимки.