Застрявший в горле всхлип смешался с кислотой, поднимающейся из пустого желудка. Три монеты лекарю, еще две за проживание в крохотной лачуге, еще одна за папины травы… Такими темпами я никогда не вернусь домой.

Позади меня застонала, держась за поясницу, Роза.

– Ох, этот ребенок меня убивает. Так больно, что я и с холма-то не спущусь.

– Наклонись и обхвати бедра. – Я поднялась и встала позади нее, надавив большим пальцем на нерв у копчика. – Просто головка входит в таз. Уже недолго. Ну, лучше?

Она выпрямилась и покачала бедрами так и эдак, кряхтя от облегчения:

– Будь проклята эта наша дыра, где даже нет повитухи. Нам, женщинам, не помешал бы кто-то вроде тебя, знающий, как унять такие боли. Где ты этому научилась?

– Видела где-то как-то раз. – Я подошла к садкам и вытащила из ножен на поясе нож. – Идиот так запутался в полнолуние, что даже не знаю, как его освободить, не разрезая веревку.

Роза подошла и посмотрела на мужчину сверху вниз. Его синее лицо раздулось от долгого пребывания в воде, в рыжей бороде темнели нити водорослей.

– Тебе придется оттащить его в погреб, чтобы его там заперли. Магистрат говорит, таков теперь закон. – Я сердито покосилась на нее, но она лишь пожала плечами: – Не смотри на меня так. Оставь его здесь, и он может ожить – правда, ненадолго.

Что ж, после захвата Еноша так делали трупы по всей стране. Выползали из земли, чтобы рухнуть, сделав три шага, застывали, а потом все повторялось по новой.

Поднимались. Падали. Поднимались. Падали.

– Никто из них не двигался по крайней мере неделю.

Кишки мои завязались узлом. Мысль о том, что это может означать, была для меня невыносима. Возможно, то, что делали сейчас с Еношем, было настолько ужасным, что он не мог больше призывать на помощь мертвых. Будь прокляты эти земли и все эти дураки. Я была так близко. Так близко к тому, чтобы все исправить, покончить с этим бардаком. И тут люди пленили его, испортив все! Возможно, Енош был прав, говоря о том, что мы порочны и нас ничто не исправит?

– Не могу же я тащить эдакого громилу. – Я наклонилась, ощупывая руку трупа в поисках сустава, чтобы было проще резать, и проглотила подступившую к горлу желчь. – И тележка моя слишком маленькая…

Желудок скрутило. Я судорожно глотнула воздух, пытаясь загнать обратно подкатывающую тошноту, обжигающую горло, язык, стиснутые зубы…

Меня вырвало прямо на камни. Роза, охнув, отпрянула и пробормотала:

– Ради Хелфы, лучше бы тебе не приносить сюда никакую хворь.

Я наклонилась и подолом платья утерла рот, избавляясь от липких желтоватых нитей слюны.

– Просто не позавтракала.

– То же самое ты говорила вчера, когда блевала за кустами. Маленькие деревни вроде нашей всегда настороженно относятся к чужакам, и уж совсем не любят, когда те приносят поветрие.

Я сняла с головы платок, вытерла со лба испарину, а косынку бросила на камни.

– Это не поветрие и не хворь.

Это хуже.

Уже несколько дней я просыпалась с тошнотой и не могла проглотить ни кусочка, ну разве что получалось пососать черствую горбушку. Потом становилось лучше. Прибавьте к этому задержку месячных – и не нужно быть повитухой, чтобы понять, от чего именно я страдаю.

Радость.

Страх.

Два чувства боролись в моей душе, регулярно меняя настроение. Столько лет я молилась о ребенке. Однако худшего времени, чтобы небеса ответили на мои мольбы, и быть не могло. Но как же так – ведь Енош ничего не ощутил? Возможно, плод был еще слишком мал?

– А может, все же и хворь. – Может, я окончательно сошла с ума после всех выпавших мне на долю тяжких испытаний. – Придется перерезать веревку, может, отец потом как-нибудь починит ее. Забери свою рыбу из садков.

Она не стала этого делать.

Роза просто стояла, не отрывая взгляда от темных потеков, отпечатавшихся на изнанке моего белого платка.

Убрав нож, я быстро схватила платок, надела его на голову, заправила выбившиеся черные пряди, глядя на корзину Розы, на ближайший дуб, на ворону в его ветвях – куда угодно, только не на женщину, чтобы не видеть, с каким подозрением смотрят на меня ее прищуренные глаза.

Я снова взяла нож и принялась пилить лезвием обтрепанную веревку:

– Что, не хочешь?

– Хочу, конечно. – Она заморгала, отгоняя какие-то мысли, потом выбрала из садка три рыбины, оставив ровно столько, сколько нам с папой хватит дня на три – ну, может, на четыре, если я опять сварю похлебку. – Пойду-ка я. Мне лучше поторопиться. Не стоит доверять свежей рыбе, когда солнце высоко, и неважно, что холодно.

Роза побросала рыбу в корзину и наконец ушла, а я, испортив последние папины веревки, выпутала труп, сняла садки, почистила пойманную форель, загрузила скарб в старую скрипучую тачку и направилась к деревне, оставив мертвеца на берегу.

Деревянные колеса, постанывая, катились по грязной тропе, ведущей к Элдерфолсу, деревеньке, где было слишком много рыбаков и слишком мало рыбы. Когда я проходила мимо, какая-то женщина выплеснула помойное ведро в корыто для свиней, наполнив воздух вонью мочи и нищеты.