– Я не могу позволить себе месяц. – Если Енош спасется, сбежит – и найдет Бледный двор пустым… – Мы отправимся в ту деревню, чтобы отдохнуть и подготовиться. Если возьмем твои садки, то сможем продавать рыбу – и купим мула. Потом отправимся к Порченым полям, но ехать придется долгим кружным путем.

Опять этот запах – едкий, мерзкий дух смерти. Моя плоть шипела. Под жадными языками пламени набухали и лопались волдыри. Вонь поджаривающейся плоти уступала лишь удушливому смраду жженых волос. И все же я находил некоторое облегчение в том, что сухой горький запах пепла пока отсутствовал.

Да, пока.

Потому что они переплели мои переломанные кости со спицами деревянного колеса и позволяли моей истерзанной плоти восстанавливаться каждый раз, как колесо делало оборот.

Да, пытка была долгой.

Дерево застонало.

Колесо вращалось, разворачивая меня к огню.

Все мускулы моего тела напряглись, натянулись струнами, так что железные цепи, охватывающие мои запястья и лодыжки, зазвенели. Бешеная дрожь сотрясала тело, из горла, незваный-непрошеный, вырвался утробный стон. Зашипели, в сотый раз сгорая в ревущем раскаленном воздухе, ресницы.

Боль… столько боли.

Но я не стану зацикливаться на ней, когда вырвусь из объятий пламени. Я горю, но горю лишь желанием покинуть это гнилое место и вернуться к моей жене. Воспоминания о том, как наши тела сливались там, в лесу, переполняли меня, становясь прибежищем для моего искалеченного разума, и неважно, сколь непрочным оно было. Моя маленькая всецело отдалась тогда мне – нам. Там появился намек на искреннюю привязанность, соединившую нас, то, что вышло за рамки похоти и одиночества. Разве не так?

Сердечные дела всегда приводили меня в замешательство, в отличие от дел плоти и костей. И тело моей жены было податливым подо мной, и ни один мускул не оказывал сопротивления. Мне нужно вернуться к ней. Ох, как же она, наверное, потрясена и напугана.

Усилием воли я заставил свой разум пробиться сквозь пелену мучительной агонии и тоски, дотянуться до разбросанных по этим землям мертвецам, приказывая им подняться и прийти мне на помощь.

Хозяин. Хозяин.

Мертвые, как всегда, взывали ко мне. Они жаждали исполнить мой приказ. Я разрешил им выбраться из могил, подняться с тех мест, где они рухнули в агонии, и двинуться…

Огонь поглотил меня…

…и не отпустил.

– Мне нужен перерыв, – сказал тот, кто стоял рядом, его голос был едва слышен за ревом пламени. – Поворачивайте его медленно, пока он в огне, и быстрее, когда он наверху, иначе он воспользуется своей черной магией.

Свирепое пламя пожирало меня, мои глаза распахнулись – в первую очередь огонь пожрал мои веки, превратив их в уплывшие куда-то вверх серые хлопья. Потом зрение помутилось, все пошло пятнами, пятна сменились чернотой. Легкие тлели и плавились от жара – и мне все больше хотелось закричать, но я не мог позволить себе такого унижения. Боль подхватила меня и унесла на границу смерти… но не дальше.

Застонало дерево.

Заскрипело железо.

Пламя отступило.

Кожа зудела, обновляясь; особенно яростно – вокруг обугленных губ, с которых текла слюна. Несколько дней я готовил побег, но собирать кости оказалось так утомительно. Едва я вытаскивал их на поверхность, дотянувшись до мертвых из своей тюрьмы, как подступающее пламя перечеркивало все мои усилия. О да, лорд Тарнем позаботился об этом.

Шаги!

Подошли двое.

– Мы отправили голубей во все города, деревни и хутора, прося… – Пламя трещало, заглушая голос, волдыри от ожогов шипели от жара. – Свидетели подтвердили слухи, ваше святейшество. Фрагмент записи был найден у… – Треск. Шипение. Хлопок. Еще хлопок. - …в лесу, но мы продолжаем поиски женщины.

Гнев лавой разлился по моим венам. Они никогда, никогда не получат мою жену, не отберут ее у меня. Неважно, сколько стрел пробило мое тело, сколько ножей рассекло сухожилия, сколько топоров разрубило кости… Я сражался, сражался еще долго после того, как лошадь добралась до Бледного двора.

А если точнее, сражался до тех пор, пока они не облили меня маслом и не подожгли.

– Остановите колесо!

Колесо остановилось.

Жар лизал мои ноги, но зрение, по крайней мере, вернулось – глаза восстановились быстрее, я вновь обрел возможность моргать. Передо мной стоял человек в белой рясе, расшитой золотыми солнцами. Он прижимал руку ко рту, словно пытаясь так заслониться от вони, и капли пота набухали на его лысине, когда он подался ко мне, пристально рассматривая, изучая.

– Двести лет. Но ты, ублюдок, решил появиться именно во время моего пребывания в должности. – Он ощерился, так что и без того резкие черты лица исказились. Одежду его оскверняли символы ложного бога. – Я первосвященник Декалон.

Ну конечно, кто ж еще.

– Прибереги представления для лорда Тарнема и капитана Мертока, смертный.