– Клянусь Хелфой, он откусил себе язык. Скажи что-нибудь, Король плоти и костей. Пригрози мне, пока кровь сочится из щелей между твоими зубами. – Раздался смешок. – О… у тебя же больше нет языка, чтобы грозить кому-то. Тебе не понять мою ненависть к тебе, не понять, какой хаос ты оставил в этом мире после того, как покинул нас. – Передо мной появился размытый силуэт. – Людям некому было молиться, не на что рассчитывать – а после смерти их тела были обречены на вечные блуждания. Лишь с помощью Хелфы храмы спасли нас от падения в темнейшую эпоху.

Я напряг шею, поднял на него новые глаза и попытался ворочать растущим языком:

– Ваша чертова ложь.

Его надменный смех разжег ярость в моей крови:

– Однако именно эта «ложь» помогла пленить тебя, на что и надеялись первосвященники. Они построили тюрьму, достаточно крепкую, чтобы держать тебя взаперти на костре, пока мы не сожжем последнее дерево, последнюю засохшую лепеху свиного дерьма. – Приподняв подол рясы, он присел передо мной на корточки. – В этом мире есть место только для одного бога.

– Согласен.

Он фыркнул:

– Ставишь себя превыше всех, а от устроивших тебе засаду солдат все же не сбежал.

Ну да, потому что спасал свою жену.

Я мог бы одолеть их, но при этом подверг бы ее риску. Ее могли ранить или чего похуже. Боль, пытки, порезы… Я вытерплю миллион костров, лишь бы она была в безопасности – я поклялся в этом. А Ада поклялась вернуться ко мне, если нас разлучат, и в этом был источник моей силы. Я непременно сбегу.

Декалон сморщил нос:

– Обугленный дочерна бессмертный.

– Временное затруднение. – Костяной порошок осел между камнями, там, где раскрошилась штукатурка. – В отличие от кары, которая постигнет тебя. Она будет вечной. Поразмысли о моих словах, смертный. Когда придет время, я пожертвую трупами, чтобы связать твою душу.

Он приподнял брови:

– Ты говоришь загадками.

– Загадки я оставляю моему брату.

Теперь брови сошлись у него на переносице, выдавая обычное невежество смертных; его ограниченный умишко не мог постичь того, чего не мог представить. О, как благословенны мои братья, игнорируемые смертными, ибо одному лишь мне в моем физическом воплощении досталась способность чувствовать боль.

– Ваше святейшество, – заволновался вооруженный смертный рядом с Декалоном, жестом приказывая человеку с кузнечными мехами раздуть огонь посильнее, так что клубы дыма поднялись к сводчатому потолку. – Костер. Нужно повернуть его.

– О да, поверните меня.

Когда я вновь оказался наверху, кожа зудела невыносимо, и скальп, на котором заново отрастали волосы, покалывало. Потом меня опять повлекло вниз, погружая в изнуряющий жар свирепого пламени. Но, едва вынырнув, я сосредоточился на останках мертвых. Костяной порошок, который я дотошно доставлял сюда много мучительных дней, сложился в первый шип…

– Енош.

Шип застрял в трещине, на каменный пол посыпалась пыль. Мой пульс участился. Мое настоящее имя? Вот так сюрприз.

– Так тебя зовут, верно? – Губы Декалона скривила ухмылка. – Священник, который венчал тебя, записал его в реестре, указав заодно, кто ты таков. А жена твоя красавица, судя по тому, что я слышал. Аделаида, не так ли?

Реестр. Та толстая метрическая книга.

Я стиснул зубы так, что они заныли:

– Ох уж эти смертные с их проклятыми обычаями.

– Где же может быть твоя жена, Енош? – Я ничего не ответил, и он вздохнул. – Когда-то у меня была жена, за много лет до того, как я ступил на путь Хелфы. Хильда. Ни одна женщина в нашей деревне не пекла пирогов лучше, чем она. Секрет в коричневом сливочном масле, частенько говаривала она. Она умерла при родах… в полнолуние. – Он причмокнул губами и медленно покачал головой. – Видеть ее побелевшее, безжизненное тело было ужасно. Но еще хуже стало, когда она встала и принялась скрестись в дверь, раскорячив ноги, между которыми болтался мой ребенок. Осмелюсь сказать, такое горе способно свести человека с ума. Оставь-ка его в огне ненадолго.

Паника пронзила мою грудь.

Пламя объяло меня, и крики умерли прямо в горле. Огонь пожирал мысли, нервы, чувства, низводя все существование к одной лишь боли, боли, которую не должен претерпевать ни один бессмертный. Мне нужно остановить это. Нужно вернуться к моей жене.

Когда огонь наконец отступил, я больше не чувствовал своего тела, не мог ни о чем думать, ибо ярость затуманила мой разум – ярость и всепоглощающая необходимость увидеть жену. Подлые, злобные, коварные, нечестивые смертные.

В ушах – или в том, что от них осталось, звенело. Звон постепенно складывался в слова:

– …жена могла сбежать… гммм… Как это там называлось в рукописях? Бледный двор? Что ж, если хозяина дома нет, пожалуй, мы можем туда войти. Может, она даже окажет нам любезность и сама выйдет нам навстречу.

Нет, Ада не дура. Она останется внутри, в безопасности нашего дома. Но что будет, когда еда закончится, единственная служанка сгниет, а моя жена умрет от старости? Странное ощущение сдавило мое сердце, на миг словно сбившееся с привычного ритма.

Прочь. Мне нужно скорее убраться отсюда.