— Тьма — твой крест, не твоя суть. Никто не выбирает тьму добровольно, даже рожденные ею. — Он сцепляет руки за спиной. — Я тоже не мечтал родиться убийцей, и вряд ли меня оправдывает то, что я лишаю жизни лишь темных, но таково мое предназначение — от природы. Ты ведь не выбирала свой путь — тебя обвенчали с тьмой насильно. И я горд тем, что ты борешься, Нея. Это значит, что в нас с тобой гораздо больше общего, чем может показаться. — Пастор вздыхает, и мне кажется, он улыбается в этот момент. — А на кладбище спокойно потому, что никто тут не ищет справедливости и не строит планов, все лишнее уходит под землю, остаются только тишина и вечность.

— Пока кто-нибудь не явится, чтобы пробудить драуга. — Улыбаюсь я.

— Верно. — Кивает Асмунд. — Обычно я раз в неделю обхожу кладбище, проверяю захоронения. Особенно тех, кто умер не своей смертью или при жизни обладал силой. Но территория велика…

— Не кори себя. — Перебиваю его. — Та могила на дальней стороне кладбища, у ограды. Никто не мог знать…

— Мог! И да, я корю себя. — Он опускает взгляд себе под ноги. — Корю каждый день. Обычно ограда кладбища — чисто декоративное устройство: никто не уйдет своими ногами изнутри, и никто особо не рвется внутрь снаружи. Но только не в Реннвинде.

— А ламия? — Я понижаю голос, словно мертвые могут меня услышать. — Ингрид говорила, что хочет пробудить ее ради мести. Она… здесь захоронена?

Асмунд останавливается и впивается в меня взглядом. Его глаза поблескивают золотом.

— Ламия — древний демон-вампир. — Голос пастора тоже становится тише. — Сильный, его практически невозможно победить. Для кровососов, ведьм и прочей нечисти ламия — настоящее божество. Пять веков назад ее убил наш предок, и тайна ее захоронения с тех пор передается от отца Хельвина к его сыновьям. Никто из нечистых не должен знать об этом месте, иначе беды не миновать.

— Но, очевидно, Ингрид знает. — Пожимаю плечами. — Или… планирует как-то узнать.

— В любом случае, воскресить ламию может лишь дхампири — потомок того, кто ее убил.

— Рассвет. — Я замираю, любуясь тонкими лучами, пробивающими темный небосвод.

Верхняя часть солнца осторожно прорисовывается на линии горизонта.

— Мое любимое время суток. — Признается Асмунд.

Он смотрит на небо, приложив ладонь к сердцу, и в его светлых глазах плещется едва различимое желтое свечение. Днем это вряд ли заметишь, а на границе ночи и дня, в рассветных лучах, глаза дхампири — точно голограмма на поздравительной открытке, открывают свое второе дно. Я видела такое раньше — когда мы с Бьорном встречали рассвет. От воспоминаний об этом сжимается сердце.

— Идем, приготовлю тебе завтрак. — Помявшись, пастор все-таки обнимает меня за плечи.

— Ты задолжал мне кучу завтраков. — Смущенно замечаю я.

И мы смеемся.

Неуклюже, неловко, но от души.

Мне нравится мой отец. Вряд ли, мы нашли бы общий язык так быстро, если бы не обстоятельства. Но даже сейчас никто не может гарантировать, что это продлится долго. В воздухе Реннвинда острым электричеством трещит предчувствие большой беды. Не знаю, что это, но оно будто забирается мне под кожу и там больно покалывает.

Прежде, чем войти в здание церкви, мы оба оглядываемся и скользим взглядом по стройным рядам могил. Там, за кладбищем, темнеет лес, который может таить любую опасность, и на контрасте с могильной тишиной он выглядит почти зловещим.

— Значит, вот так ты живешь. — Улыбаюсь я, оглядывая внутреннее помещение церкви, соседствующее с залом для прихожан.

Нужно признать, несмотря на аскетичность, дома у Асмунда довольно современно. Ничего лишнего, никаких вычурных аксессуаров, украшений, зато в просторной комнате легко уживаются кровать, диван, стол и комфортная, современная кухня. А большой телевизор на стене, ноутбук и планшет на столе словно призваны убедить в том, что священники сейчас живут в ногу со временем.

— Здесь проще, чем в особняке Хельвинов. — Кивает пастор, хозяйничая у плиты. — По понятным причинам.

— А как же арсенал? — Удивляюсь я, разглядывая обстановку. — Ну, все эти большие штуки: топоры, клинки, копья — чего там еще?

— Пистолеты с серебряными пулями? — Смеется он.

— Ага.

Поставив сковородку на плиту, Асмунд оборачивается и касается рукой нижней части столешницы. Это приводит в движение какой-то механизм, который молниеносно открывает потайную нишу — стена сбоку от узкого окна просто отъезжает в сторону, и за ней открывается целая комната, оборудованная многочисленными полками, заполненными таким количеством холодного оружия, которое мне и не снилось.

— Святой отец! — Восклицаю я, переводя на него взгляд.

— Издержки профессии. — Ловко орудуя ножом, отвечает пастор.

Он режет бекон, перец и репчатый лук для омлета, а я заворожено наблюдаю за тем, как лезвие танцует над разделочной доской. Интересно, будь у нас все, как у всех, он бы так же готовил нам с мамой завтрак по утрам?