Войдя в избушку, привычно скидываю обувь и ступаю на цветастый половик. В помещении тихо, но можно различить мерное, спокойное дыхание. Я ставлю пакеты с покупками на стул и на ощупь зажигаю свечу. Бьорн лежит на кровати: тело прикрыто одеялом, одна нога спущена на пол, голова откинута назад, а рот приоткрыт.

Совсем как ребенок — такой милый. Вот только свет играет бликами на грубых шрамах и тугих, литых мышцах. Он очень устал. Вырубился, пока ждал меня. Даже не услышал, как вошла.

Я с улыбкой скольжу взглядом по его телу. Оно было совершенным, а стало еще мужественнее, крепче, мощнее. Разве такое возможно?

Отворачиваюсь.

Неправильно. Плохо. Ужасно.

Нельзя позволять себе думать о нем в таком ключе. В наших жилах течет одна кровь — кровь Хельвинов. Именно поэтому нам хорошо вместе. Поэтому мы так понимаем друг друга. Поэтому нас влечет…

Я вдыхаю пропитанный мятой воздух и снова чувствую его запах. Густой, терпкий. Такой приятный и родной. После душа ли он, после речной воды или после обращения в животное — я узнаю этот аромат из тысячи. Он причиняет мне почти физическую боль. И удовольствие.

Когда я ощущаю его, сердце наливается теплом, а на лицо пробирается улыбка. Это мой самый любимый запах из всех существующих. Почему так? Мне неизвестно. Разве же природа объясняет, почему создает нас такими? Нет, никогда. Вот и я не могу объяснить происходящего со мной — оно мне неподвластно. Эти чувства просто есть, и они не подчиняются ни мозгу, ни законам общества, ни понятиям морали.

Я поворачиваюсь и подхожу к постели.

Просто послушать его дыхание, просто поправить одеяло.

Сажусь на краешек и смотрю в его безмятежное лицо.

— Как же ты долго. — Вдруг произносят его губы.

Бьорн открывает глаза.

— Принесла тебе поесть. — Бормочу я.

И делаю попытку встать. Но он удерживает меня за руку. Усаживает обратно.

— Я даже знаю что: картошка, тортилья и жареная курица. Могу назвать все ингредиенты.

— А, твое обоняние. — Смущенно шепчу я.

Мне не нравится его взгляд. Нельзя так смотреть. Никто в целом мире больше на меня так не смотрит. Никто мне так не улыбается.

— Нея…

И никто не произносит мое имя с такой нежностью.

— Не надо. — Предупреждаю я, напрягаясь всем телом.

Бьорн расправляет мою ладонь и подносит к своим губам. Когда он целует шрам на моей руке, я вздрагиваю и закрываю глаза.

— Не надо, пожалуйста. — бормочу я, ощущая, как его горячие губы касаются кожи на моей ладони. Эти слова срываются с губ помимо воли, язык больше не подчиняется мозгу. — Мы это уже обсуждали. Мы с тобой… нам нельзя… а остальное неважно.

— Нея, — чуть не всхлипывает он, приподнимаясь на локтях. Знаю, как ему хочется посмотреть мне в глаза, но я не могу их открыть. Только так у меня еще есть силы сопротивляться. — Я тебя люблю. Разве это не важно?

— Не говори так, — шепчу умоляюще.

— Но я не могу тебе врать. — Его пальцы сжимаются на моей руке. Он прикладывает мою ладонь к своему сердцу. — Только не тебе.

Его сердце делает толчок. И еще один. И еще. Оно бьется так сильно и ровно, словно полно смелости для того, чтобы преодолеть любое препятствие. Бьорн тоже ничего не может поделать с собой. Это так несправедливо. Все в этом мире несправедливо.

— Я не могу. — Отвечаю.

Будто не слышала все, что он сказал до этого. Тогда Бьорн кладет свои ладони мне на лицо.

— Неправда. — Твердит он.

Я стряхиваю его руки. Но парень снова возвращает их на место. Я продолжаю стряхивать его ладони каждый раз, когда он касается моего лица. Отмахиваюсь так, будто он — рой злобных пчел, собирающихся меня ужалить.

— Правда!

— Неправда! — Вопит он.

Я открываю глаза и вижу в его глазах невыносимую боль.

— Это неправильно. — Мой голос обрывается. — Если кто-то узнает…

Пальцы Бьорна снова оказываются на моем лице. Он притягивает меня к себе. Теперь между нами почти не осталось воздуха.

— А разве это касается кого-то еще, кроме нас? Разве это не наше с тобой дело? — Выдыхает он мне в лицо. — А что, если только это и правильно во всем гребаном мире? Только ты и я, и больше ничего? Что, если все вокруг — ошибка, а мы — нет?

Мой разум стонет: Нет, нет, нет…

Но сердцу сейчас наплевать. Наплевать на все. Весь мир вне этого затерянного в лесу домика становится нераспознаваемым, нечетким, ненастоящим. Все реальное — здесь. Оно между нами. Мир с его глупыми законами и несправедливыми событиями исчезает. Его просто нет. Как нет правильного и неправильного, хорошего и плохого. Мы исчезаем из этого мира, и нас больше нет нигде.

— Бьорн…

Притягивая его к себе и целуя, я не ощущаю смущения или страха. Когда его язык размыкает мои губы и соприкасается с кончиком моего языка, я чувствую лишь любовь — и она настолько сильна, что размывает все остальные чувства.