И не дожидаясь нового потока нотаций, обрываю соединение. В следующее мгновение из леса показывается Анна.

— Я должна была это предвидеть! — Сетует цыганка. Она выглядит растерянной и напуганной. — Нельзя было отпускать ее от себя ни на секунду!

Я вскакиваю.

— Наверное, она услышала тот же зов. Наверное, Сара не соображала, что делает.

— Тогда сейчас она на пути к своей смерти. — Женщина входит в трейлер, я — за ней. Она бросает взгляд на часы. — Скоро ночь, и, значит, они вот-вот встретятся.

— Так давайте, скорее проведем ритуал!

— Да. Да… — Анна оглядывает стол, затем обращает взор на мешок, лежащий на полу и придавленный у горловины швейной машинкой. Внутри все еще мечется, хотя и уже не так активно, пойманная птица. — А где дхампири?

— Вы убежали все вместе.

— Тогда нужно ждать его возвращения. Только ему призрак может указать дорогу.

— Ждем.

Не знаю, сколько проходит времени прежде, чем из леса, препираясь и обвиняя друг друга, выходят парни. Я бегу им навстречу.

— Не нашли?

Они виновато крутят головами. Ульрик темнее тучи и выглядит запыхавшимся.

— Уже смеркается, нужно быстрее провести ритуал! — Кричу я.

И они подрываются, точно по сигналу.

— Закройте дверь. — Просит Анна, когда мы вбегаем в трейлер.

Цыганка взвинчена до предела, но ей приходится взять себя в руки, чтобы подготовиться к главному действу.

— Что теперь будет? Как нам ее спасти? — Голос Улле дрожит.

— Бери птицу. — Тихо говорит женщина.

Парень бросается к мешку, позабыв о том, что еще недавно боялся даже прикасаться к его содержимому. Он выдергивает горловину из-под машинки и запускает внутрь мешка руку.

— Ах, ты… — Изловчившись, парень вынимает бедную птицу.

Ульрик держит ее двумя руками: крепко-крепко. Поворачивается к цыганке. В руках у той короткий топорик с острым лезвием. Она берет птицу за горло и, не обращая внимания на ее попытки кричать и сопротивляться, придавливает ее к столу, и… хрясь!

Мы замираем.

Голова желны откатывается в сторону и падает со стола.

А тело еще продолжает дергаться.

Мы стоим, словно истуканы, и, не дыша, наблюдаем за тем, как кровь медленно и толчками заливает стол. Едва тельце пернатой жертвы перестает шевелиться, цыганка ловко наполняет ее кровью глиняный сосуд, стоящий на столе, и отбрасывает тушку в сторону, словно ненужную тряпку.

— Господи спаси… — Шепчет Ульрик.

Я вижу птичью башку на полу. Мощный длинный серо-белый клюв, красная «шапочка» на макушке и выпученные белые глазенки. Ужас…

— Всем молчать, — приказывает Анна. — Господь тут ни при чем.

Она зажигает свечи, ссыпает в сосуд землю с могилы Эллы, тщательно перемешивает деревянной палочкой, добавляет из какого-то стеклянного сосуда голубоватую жидкость, снова перемешивает, а затем… давясь, пьет.

Фу-у-у…

Глядя, как цыганка борется с тошнотой, я делаю шаг назад. Меня пошатывает от ужаса, ноги становятся ватными. Я вижу, как сереет лицо Улле, как тени от свечей носятся под потолком, как сгущается тьма, а затем… рука Бьорна ложится на мое плечо, и он не дает мне упасть.

«Я тут, я с тобой», — говорят его глаза.

И мне становится легче дышать.

Но в комнате теперь не только мы. Анна садится на стул и, закрыв глаза, начинает медленно расчесывать свои волосы расческой Эллы и что-то тихо шепчет, шепчет, шепчет.

— Анна, вам плохо? — Улле наклоняется к женщине.

— Стой, дурень! — Бьорн прихватывает его за ткань рубашки на спине и резко дергает.

Парня отбрасывает назад, словно тряпичную куклу.

— Эй, полегче! — С возмущением восклицает Улле.

Хельвин бесцеремонно затыкает ему рот своей ладонью:

— Заткнись. — Шепчет он. — Если ты помешаешь ритуалу, дух Эллы может найти прибежище в теле Анны. Лучше прикуси свой язык и не встревай.

Цыганка икает и с трудом подавляет рвотный рефлекс. Черная жижа из земли и крови сползает с ее губы по подбородку, глаза темнеют. Теперь она, молча, раскачивается, прижав расческу к груди.

— М-м-м…. м-м-м…

— И что дальше? — Не выдерживает Ульрик.

И тут тело Анны начинает сотрясаться в конвульсиях: она дергается так, будто ее вот-вот вырвет, отбрасывает расческу на пол и с силой вцепляется в ручки кресла. С ее губ срывается тихое рычание, затем тарабарщина на цыганском, а потом женщина резко замирает и низким голосом выкрикивает:

— Приказываю тебе! — Вбирает в грудь воздуха. — Приказываю — явись!

— Пойду-ка я отсюда, — бормочет Улле, пятясь назад, когда ее глаза вдруг начинают закатываться за веки.