Поплутав среди древних памятных надгробий и плит, я все же приближаюсь к дальней ограде. Здесь много новых захоронений, и даже есть стена с ячейками для погребальных урн. Я иду, читая надписи на табличках, прислушиваясь к звукам и шуму ветра, пока не натыкаюсь на целую вереницу свежих могил.

А вот и Элла. Огромное количество свежих цветов на земле не оставляет сомнения — эта то, что мне нужно.

— Привет, — бормочу я.

Годы жизни на временной табличке надгробия заставляют поморщиться — девушка умерла совсем недавно, и это ужасно несправедливо. У нее вся жизнь была впереди.

— Прости, что приходится беспокоить, — говорю ей.

Сажусь на корточки и вдруг понимаю, что не взяла с собой ничего, чем могла бы зачерпнуть земли, и куда могла бы ее сложить.

— У тебя не найдется пакетика? — Шучу я, оглядывая могилу.

Деревья за оградой аплодируют моей черной шутке шелестом листвы.

Что же делать?

Вспоминаю, что сумку оставила в трейлере Сары. Снова звонит телефон: это Микке. Сбрасываю вызов и начинаю судорожно шарить по карманам. В одном из них на счастье обнаруживается небольшой пакетик от шоколадных драже, которые я съела еще на прошлой неделе.

Сколько вообще земли нужно?

Такого количества хватит?

Я расправляю пакетик и пытаюсь прикинуть. Не ведро же нести? В любом случае, у меня других вариантов нет.

Опускаюсь на колени и начинаю зачерпывать ладонью землю и насыпать в этот пакетик. Интересно, должна ли я извиниться перед покойницей за вандализм? Это вообще считается осквернением? И какая земля лучше: у изголовья или с той стороны, где ее ноги? А где они, вообще? Временную табличку ставят со стороны головы?

— Прости, Элла. — Шепчу я. — Могла бы наврать, что мы тебя больше не побеспокоим, но это не так. Если хочешь, я потом верну эту землю на место. Вернуть? — Снова гляжу на табличку, а затем продолжаю собирать комочки влажной земли в пакетик от драже. — Вообще, ты могла бы и сама явиться к Бьорну и показать ему своего убийцу. Ткнуть пальцем — что может быть проще?

Я стираю запястьем пот со лба и вдруг осознаю, что подобно Улле несу от волнения всякую чушь.

— Этот Реннвинд сведет с ума любого…

Поднимаюсь с колен и аккуратно запечатываю пакетик. Придется придерживать его пальцами, чтобы он не открылся, и земля не рассыпалась. Сжимаю в кулаке левой руки добычу и недовольно рассматриваю пальцы правой — под ногтями теперь черно от комьев земли. Пытаюсь стряхнуть остатки песка и пыли, болтая рукой в воздухе. Бесполезно.

— Знали погибшую? — Этот голос заставляет меня вздрогнуть.

Я оборачиваюсь.

— Простите, похоже, я напугал вас. — Передо мной светловолосый мужчина. На нем черное одеяние с воротником-колораткой. — Пастор Хельвин.

Он склоняет голову в знак приветствия.

— Здравствуйте, — хрипло говорю я.

И сжимаю грязные пальцы в кулак — хорошо, что не нужно жать ему руку.

— Мы все потрясены ее гибелью. Но смерть оставляет после себя не только скорбь и мрак, но и надежду на жизнь вечную. — Его светло-голубые глаза сужаются. — Вы учились с Эллой, верно?

Взгляд мужчины пронзителен настолько, что мне становится страшно: а вдруг он прочитает мои мысли?

— Ах, вы об этом. — Я вижу, как он скользит глазами по моей школьной форме. — Да, мы учились вместе, но я не знала Эллу близко. Мы… я недавно переехала сюда.

— Серьезно? — Теперь он смотрит мне в лицо. Щурится, как от солнца, словно пытается понять, кого я ему напоминаю. — Обычно я стараюсь узнать все о новеньких. Дайте угадаю, вы…

— Нея. — Я вся превращаюсь в зрение: это тот самый момент, который я ждала с детства. Найти того, кто мог бы быть моим отцом, и посмотреть на его реакцию. — Нея Остлунд.

— Остлунд?..

Я вижу, как меняется его лицо. Крылья носа напряженно дрожат, когда он втягивает в себя воздух.

— Да, мне говорили… — На его лбу появляется морщинка. — Вы… вы дочь Карин?

— Совершенно верно. — Я испытываю его терпение полуулыбкой. — Я учусь с вашим племянником, мы с ним — ровесники. В смысле, мне скоро восемнадцать. — От меня не укрывается, как вздымается его грудь на вдохе, и как глаза принимаются плясать по земле, пока он что-то подсчитывает в уме. Решаю его добить: — Вы знали мою мать?

Пастор слегка зажмуривается, а затем поднимает взгляд на меня.

— Карин? Да. Да, конечно. Я знал. Как она… — он прочищает горло. — Как она п-поживает?

Сказать ему, что она умерла, и посмотреть, как он пойдет пятнами? Или рассказать про психушку?

— Все замечательно. — Отвечаю я, и вижу, что он облегченно выдыхает, (но, если уж быть честной, не расслабляется до конца). — Передает вам привет.

— В-вот как. — Пастор кажется растерянным.

Этот рослый и крепкий мужчина своим видом нечаянно выдает потаенные слабости: его определенно что-то связывало с моей матерью.