Я продолжил пьянствовать днем, не удостаивая женщин семьи Таунсенд вниманием, пока они пытались связаться со мной по телефону, через Зака и по его городскому номеру. Само собой, я устроил так, чтобы Хэтти и Вернон приехали за несколько часов до того, как Наташа и Фрэнклин сядут на рейс обратно в Джорджию. Они позаботятся о Даллас, пока я страдаю у Зака на диване.

В какой-то момент мне наскучило пить и пялиться в стены, и я вышел из его дома. Пронизывающий холод щипал лицо, пока я плелся по неубранному снегу. На каждом шагу меня встречал город-призрак с закрытыми барами и ресторанами. Я бродил по улицам, пока от холода не онемели щеки, а потом вернулся в дом Зака и сдался воле своего сердца.

Ромео Коста: Как она?

Фрэнклин Таунсенд: Приезжай и сам посмотри, придурок.

Ромео Коста: Я занят.

Фрэнклин Таунсенд: И я тоже. Больше не пиши мне.

Черт бы ее побрал. За жалким днем последовала бессонная ночь. Как только на небе показалось солнце, я глянул на часы, понял, что Наташа с Фрэнки уже улетели в Джорджию, и позвонил Хэтти.

– Ты там? – Я мерил гостиную шагами, стаптывая ковер в носках (в доме Санов строжайше запрещалось ходить в обуви). – С ней все нормально?

– Тебе тоже доброе утро. – Я услышал, как под ногами Хэтти хрустят растаявший снег и лед. На том конце провода слышалось ее затрудненное дыхание. – Честно говоря, я застряла в Нью-Йорке из-за этой дерьмовой погоды. Автобусы и поезда не ходят. Дороги только начали посыпать солью, так что…

– И ты говоришь мне об этом только сейчас? – взревел я, бросился за ботинками и обул их, наплевав на правила. Зашнуровал в рекордное время и тут же накинул пальто. – Вернона не будет до вечера. Даллас осталась совсем одна.

От этой мысли у меня побежали мурашки. Она больна. Возможно, Печенька ненавидела меня, презирала и не желала, чтобы я к ней приближался, но она все еще больна. Я выскочил из дома Зака и пошел к его «Тесле». Несомненно, он не станет возражать. И, что еще более несомненно, мне плевать.

– Ну, честно говоря, Ромео, ты в прямом смысле слова в городе, так что… – Хэтти замолчала. Она думала, что я остановился у родителей.

– Просто тащи уже свой зад как можно скорее.

Я повесил трубку и помчался домой так быстро, что на пятнадцать минут обогнал навигатор.

Когда я приехал, меня поприветствовали пустой дом и гробовая тишина. Я тысячу раз проклял себя, пока поднимался в комнату Печеньки. Без стука открыл дверь. Любезности – роскошь, которую я сейчас не мог себе позволить.

Ее аппетитные формы прикрывало пуховое одеяло. Только подойдя ближе, я заметил, что ее глаза закрыты. Щеки усыпали красные пятна. Должно быть, жар не спадал. На тумбочке были разбросаны салфетки, стояли всевозможные микстуры и бутылка воды.

Меня огорошила тяжесть ее болезни. Мне снова стало дурно от отвращения к самому себе. Как я мог предпочесть свое драгоценное эго вместо моей прекрасной жены?

– Милая. – Я бросился к ней и прижал ладонь ко лбу. Горячая как печка. – Когда ты в последний раз принимала душ?

– Оставь меня одну, – прохрипела она, не открывая глаз. – Похоже, в последнее время у тебя это неплохо получается.

– Прости. Мне очень жаль. – Я встал на колени возле кровати и взял ее за руку. Она казалась безжизненной в моей ладони. Я прижался к ней губами. – Я наберу тебе ванну.

– Я не хочу, чтобы ты что-то для меня делал. Хэтти уже скоро приедет.

Даллас предпочла бы ждать, пока ей поможет кто-то другой. Она отвернулась, чтобы я не видел ее лица. Каждый раз, когда я думал, что нож не может еще глубже вонзиться в мое сердце, она доказывала обратное.

Я вошел в смежную ванную комнату и набрал ванну. А между делом сменил воду для ее розы, поскольку знал, как сильно ей нравилась эта уродливая облезлая штуковина, а потом сделал Даллас чай и тост с арахисовым маслом.

Сел на кровать и стал кормить, поднеся тост к ее губам и уговаривая.

– Еще один кусочек, милая. Ты сможешь. Я знаю, что сможешь. Я скуплю тебе все перуанские блюда на свете, если доешь эту булку.

Даллас не ответила. И уж точно не стала благодарить. Просто глотала маленькие кусочки, не чувствуя вкуса. Я не мог ее винить. Неважно, что она чувствовала ко мне, – я точно знал: окажись я на ее месте, она заботилась бы обо мне, пока не поправлюсь. Я трус. Инфантильный дурак, наказывавший ее за то, что она меня не любит.

Когда ванна наполнилась, я раздел Даллас и отвел ее в ванную, прихватив стул от туалетного столика. Судя по ее тихим стонам, я понял, что не так уж плохо справился, пока втирал шампунь ей в волосы. Смыв его, я прошелся по всему ее телу мочалкой с мылом. Казалось, даже дыхание причиняло ей боль.

Молодец, недоносок. Как ты мог быть таким эгоистом?

В какой-то момент вода остыла. Я отнес Даллас в кровать, положил на расстеленное полотенце, вытер насухо и надел на нее нижнее белье. Затем вытащил полотенце и накрыл ее одеялом по самые плечи.

– Ты забыл остальную мою одежду, – простонала она, слишком слабая, чтобы отругать меня как следует.

– Не забыл. Мы будем сбивать тебе температуру.

Будем надеяться, пока ты не прибила меня.

Даллас вяло наблюдала, как я разделся до трусов, откинул одеяло и лег рядом с ней. Обнял ее со спины, чтобы ей было меня не видно.