Пока я потягивал дорогой виски, развалившись на минималистичном диване в гостиной Зака, то ясно понял одно: я влюблен в Даллас Коста. Влюблен в нее, в землю, по которой она ходила, в ее смех, веснушки, одержимость книгами, неряшливость, в ее веселость и беззастенчивый характер. Я обожал каждую ее частичку.

Я не знал, в какой конкретно момент Печенька меня околдовала. Знал лишь, что, сам того не желая, был безнадежно и очень некстати в нее влюблен. На самом деле, когда я брал Даллас в жены, одной из ее немногих привлекательных черт была моя абсолютная уверенность в том, что у меня никогда не возникнет к ней чувств. Все, что я когда-то считал в ней нелепым и грубым, стало в итоге моим криптонитом.

Один стакан в моей руке сменился вторым, третьим, а скоро и пятым. Поскольку Джаред был в отпуске, я оказался в салоне Uber, трижды намотав на лицо шарф от Burberry, чтобы скрыть личность. По какой-то непостижимой причине я решил поехать в «Коста Индастриз». В здании не было ни души, кроме ночной охраны, так что я растянулся на мраморном полу вестибюля, глотая виски прямо из бутылки.

У меня вырвался невеселый смешок.

Ты словил за нее пулю.

Ты нарушил ради нее принцип отсутствия наследников – во всяком случае, собирался нарушить.

Я безвольно принимал все ее требования, недостатки, страсти и привычки. Но она все равно меня не хотела. Не было особого смысла пытаться убедить ее в обратном. А что хуже всего, пускай я ненавидел Даллас за то, что завоевала мою любовь, я все равно беспокоился за нее. Даже после всего, что она наговорила обо мне Фрэнклин, я хотел быть рядом. Держать ее за руку. Заботиться о ней.

Я ошибался. Я никогда не любил Морган. К ней я испытывал только чувство собственности. Вот она. Вот на что похожа любовь. Будто мой орган оказался в чьих-то руках, и я не мог вернуть его, как бы ни пытался.

Мне претил каждый миг моей влюбленности в Печеньку.

Но оттого она не становилась менее реальной.

Я, спотыкаясь, прошел через вращающиеся двери «Коста Индастриз» и натолкнулся на невозмутимого болвана с каменным лицом. К сожалению, я был недостаточно пьян, чтобы у меня начались галлюцинации. Да, передо мной стоял Мэдисон Лихт во всем своем великолепии под метр восемьдесят. Или, вернее, безобразии.

– Так-так-так. Что это у нас тут? – Нас обоих хлестнул холодный воздух, но поскольку Мэдисон был бледным, как растаявший снеговик, то клоунский красный цвет приобрели только его щеки. – Проникаешься духом Рождества, напиваясь в одиночку?

– Не все могут купаться в удовольствии от того, как их компания превращается в руины. Как там «Лихт Холдингс», кстати? – Я достал телефон и вызвал Uber. Пять гребаных минут.

– Мы восстановимся. – Мэдисон стиснул зубы. – Мы всегда восстанавливаемся.

– По городу ходят слухи, что в довершение к растущим юридическим проблемам вы к тому же провалили больше проверок, чем Пентагон. Вот бы тебе нанять финансового эксперта с почти десятилетним опытом в сфере обороны.

– Я скорее умру, чем приму твою помощь.

– Я надеялся на такой вариант. – Я бросил пустую бутылку из-под виски в ближайшую мусорную корзину. – Давай приступим к твоей безвременной кончине.

– Какой самодовольный. – Он раздул ноздри, усмехаясь мне сквозь пелену красной ярости. – Думаешь, ты неприкасаемый?

Я знал: это Мэдисон слил информацию о моем провалившемся испытании в прессу, думая, что тем самым устроил мне подлянку, но на самом деле лишь подкинул к Рождеству огромный подарок в красивой упаковке.

Я хохотнул.

– О, как раз напротив. Твоя бывшая невеста постоянно ко мне прикасается. Повсюду. Она восхитительна. Кстати, тебе за это спасибо.

Мэдисон подошел ко мне и сжал воротник, чего никогда не сделал бы (или что никогда не сошло бы ему с рук), будь я трезвым. Его вонючее дыхание коснулось ноздрей.

– Не забывай, что я знаю твою маленькую тайну. Морган открыла твои самые глубинные, самые темные страхи, перед тем как свалила.

– Мои тайны не могут меня убить, – сказал я, впервые осознав, что это правда. Прошлое – оно и есть прошлое. Каким бы невыносимым и болезненным оно ни было.

Мэдисон отпустил меня, поднес большой палец к своему горлу и провел им поперек, не разрывая зрительного контакта.

– А я могу.

Я проснулся в Рождество с адским похмельем и сообщением от Фрэнки, не зная толком, что из этого хуже.

Фрэнклин Таунсенд: Мы с мамой завтра уезжаем. Лучше приезжай и позаботься о своей жене, а не то, клянусь богом, тебе некуда будет возвращаться. Я разнесу весь твой дом, Коста.

Ярость явно была у Таунсендов в крови.