Я прикусила губу и прижалась лбом к дверному косяку. Мне больно было видеть страдания Вулфа, но еще больнее становилось от того, что я понимала, почему он не может подчиниться. Почему не может умолять человека, разрушившего его жизнь. Дело не в его гордости или в чувстве собственного достоинства. Дело в его моральных принципах и в том, за что он радел. В его семье.

Мой отец лишил его гордости на глазах у его брата. Больше Вулф такого не допустит.

– Ты требуешь этого не ради нее, а ради себя, – резко бросил обвинение Вулф.

Отец взялся за край стола за своей спиной и посмотрел в потолок, размышляя над словами моего мужа.

– Не твое дело, почему я так поступаю. Если хочешь ее, тебя ничто не остановит, даже паркет.

И снова в глазах застыли слезы. Отец унижал его, а я не могла, как бы ни хотела, войти и приказать им прекратить. Потому что в одном мой отец не ошибся: Вулф всегда был главным в моих с ним отношениях, и если он не может уступить хотя бы раз, то был ли это на самом деле брак, или же мы господин и пленница, прельщенные блаженством похоти?

К моему глубочайшему удивлению, я увидела, как Вулф, будто в замедленной съемке, опускается на колени. Я охнула, не в силах оторвать глаза от развернувшейся сцены. Мой муж, гордый, спесивый, заносчивый ублюдок, вымаливал меня на коленях. Что самое интересное – он ничуть не растерял своего высокомерия. Он поднял голову, и с этого ракурса я видела его лучше. Он был воплощением тщеславия, и его царственные черты были четкими и яркими, взгляд горел решимостью, а брови насмешливо изогнулись. Вулф демонстрировал безупречное самообладание. Если посмотреть на лица обоих, то не удастся сказать, кто кому кланялся в ноги.

– Артур, – раздался в комнате его низкий голос. – Умоляю тебя, позволь поговорить с твоей дочерью. Моя жена была и будет самым главным человеком в моей жизни.

От его слов сердце готово было вырваться из груди, и я задрожала, чувствуя, будто меня согревает тысяча солнечных лучиков.

– Ты никогда не сделаешь ее счастливой, если будешь угрожать ей моими грехами, – предостерег отец.

Мой муж продолжал стоять на коленях, а я больше не могла сдерживать слезы. Они полились из глаз, и, всхлипнув, я прижала ладошку ко рту, боясь, что меня услышат.

Вулф ухмыльнулся. Его глаза бесстрашно сияли.

– Артур, больше это в мои намерения не входит.

– Это значит, что ты перестанешь вмешиваться в мои дела?

– Это значит, что я постараюсь играть по правилам ради нее.

– А как же Уайт и Бишоп? – спросил отец.

– С ними я поступлю так, как считаю нужным.

– Я могу забрать Франческу обра…

– Нет, не можешь, – резко перебил его Вулф. – Только Франческа может забрать у меня Франческу. Ей выбирать, с кем она хочет жить, не мне. И уж точно не тебе. Ты убил моего брата, а потом и моих родителей. Моя жена там, где я нарисую черту. Ты не можешь забрать ее у меня. Иначе я задам тебе жару.

Я закрыла глаза, чувствуя, как меня начинает качать из стороны в сторону. Я весь день ничего не ела, а от запаха сигары еще и затошнило.

– Иди к ней, – резко бросил отец.

Мой муж поднялся на ноги.

И во второй раз в жизни я потеряла сознание.

Япроснулась в объятиях мужа.

Он сидел на моей двуспальной кровати, а моя голова покоилась на его груди. Точно в такой же позе мы сидели в конюшне, когда он привел меня знакомиться с Артемидой. Его одеколон с пряным ароматом и собственный неповторимый запах убаюкали меня, и я еще ненадолго притворилась спящей, оттягивая тревожный разговор, что ждал меня по пробуждении.

Вулф водил кончиками пальцев по моей спине и целовал меня в висок. Я вспомнила, как он стоял на коленях перед моим отцом и говорил, что я самый важный человек в его жизни. Сердце обволокло теплым медом.

– Я знаю, что ты проснулась, – услышала я у виска его шепот и со стоном заерзала в его объятиях.

При мысли, что неделю назад эти руки касались Каролины Ивановой, к горлу снова подступила тошнота. Я приподнялась на локтях и бросила в его сторону усталый взгляд.

– Ты беременна. – Вулф посмотрел на мой живот, будто ожидал найти там выпуклость. Вновь увидев его лицо, я получила лучший подарок в жизни. Было даже абсурдно вспоминать, как я боялась его наутро после маскарада. Ведь вскоре Вулф стал тем, что я любила в себе больше всего. Я же стала ему напоминанием, что в мире есть кое-что поважнее возмездия и правосудия. Мы были созависимы друг от друга, и нам необходимо было сплести наши жизни, потому что один без другого влачил унылое существование.

Быть живым, но не жить в полную силу – ужаснейшее на свете проклятие.

– От тебя. – Для убедительности я положила ладонь на его руку.

– Знаю. – Вулф провел кончиком носа по моему и стиснул меня в объятиях, словно я была самым важным и дорогим ему человеком.

– Ты не рад? – шмыгнула я носом.