Эшлинг невозмутимо прижала палец к губам, обдумывая мои слова. О том, что именно я контролирую ситуацию, мне напоминали только ее бездонные глаза. В них таилось обещание всегда желать того, что я готов предложить.

– Они живы и здоровы. Результат тот же, какой был бы и в больнице. Прости, решила, что у тебя при себе есть такая сумма. Хотите, я расскажу вам о возможных способах оплаты, мистер Бреннан?

Маленькая зас…

Я сделал шаг вперед, одним махом сокращая разделявшее нас расстояние, и, оскалившись, уперся руками в стену по обеим сторонам от ее плеч.

– Какую игру ты затеяла, Никс?

– Никакую. – Она невинно округлила глаза. Синие, такие невероятно синие, и сочетавшие все существующие оттенки этого цвета: океана, неба, мелка для рисования, – всего и не перечесть. – Ты попросил меня об услуге. Я решила, что ты готов за нее заплатить.

– Тебе не нужны деньги. – Теперь я стоял к ней вплотную и снова ощутил его – едва уловимый запах имбиря с примесью аромата цветов и меда, который пробуждал во мне воспоминания о том, чего я никогда не испытывал, и местах, в которых никогда не бывал.

Я сделаю с тобой такое, что ты никогда не забудешь.

– Тебе тоже. Так что плати. Мы увидимся на ужине по случаю Дня благодарения. Можешь тогда и расплатиться. – Эш разгладила платье, которое теперь было перепачкано кровью Беккера.

Точно.

Мир по-прежнему вращался вокруг своей оси, а наши семьи продолжали любезничать друг с другом, не зная о развернутой мной кровной мести. За исключением Троя, который слишком умен, чтобы проболтаться.

На следующей неделе Фитцпатрики устраивали ужин по случаю Дня благодарения. Я бы не пропустил его ни за что на свете, но совершенно по иным причинам, ни одна из которых не имела никакого отношения к фаршированной индейке от семейного повара.

– А теперь прошу меня извинить… – Никс нырнула под моей рукой, пытаясь ускользнуть.

Я двинулся вперед и прижал ее к стене. Если бы не легкое подрагивание ее подбородка, я бы мог поклясться, что она совершенно спокойна. Но ее выдала едва заметная дрожь, и я, воспользовавшись возможностью, приподнял ее лицо за этот самый подбородок и заставил посмотреть на меня.

– А как насчет поцелуя? – предложил я, спустил ладонь с ее талии к округлости крепких ягодиц и, сжав их, притянул ее ближе.

Мне не нравилась произошедшая между нами смена власти, и хотелось напомнить ей, кто здесь главный. Я чувствовал, как ее бедра подрагивают под моими пальцами от готовности и желания, а едва прижал ее ближе, эта дрожь передалась и мне. Ее тело было мягким, нежным, женственным. С формами, о которых я не имел права думать и должен был в упор не замечать, за что мне и платили.

Жар ее тела ощущался через одежду, и я, подавив стон, дернул ее за косу, заставляя запрокинуть голову и посмотреть на меня.

– Поцелуй будет считаться подходящей формой оплаты? – тихо проговорил я, скользя губами вдоль ее шеи.

Она промолчала, ее сердце бешено колотилось возле моего, моля о большем.

Я запрокинул голову, а потом набросился на ее губы в карающем поцелуе, презирая Эшлинг за то, что вызывала у меня страстное желание вкусить ее, и самого себя – за то, что поддался этому искушению.

Поцелуй был грубым, с зубами и языком, призванным унизить ее и напомнить, кто из нас двоих у руля.

Податливые и мягкие губы Эшлинг тотчас прильнули к моим. Она издала тихий стон, отвечая на каждое касание моего языка, будто мы трахали ими друг друга. Вцепилась пальцами в ворот моей рубашки, притягивая ближе. Я впился зубами в ее нижнюю губу, пока не треснула кожа и мой рот не наполнил металлический привкус ее теплой крови. Она напряглась, но не разорвала поцелуй.

Разорви чертов поцелуй, Эшлинг.

Покажи, что тебе меня не вынести.

Я высасывал ее кровь, вобрав в рот всю нижнюю губу, и она, как настоящий маленький монстр, позволила мне.

– Ты на вкус как пепельница, – промурлыкала она мне в губы.

Ее слова сочились змеиным ядом, но она продолжала жадно пожирать меня, отказываясь отпускать.

– Может, и так, но ты на вкус как доступная девка, мой самый нелюбимый тип женщин. – Я мрачно усмехнулся и сильнее прильнул к ее губам, целуя крепче, чувствуя вкус ее крови, слез и страданий и наслаждаясь ими, потому что все это принадлежало мне.

Такая чертовски соленая. Такая чертовски сладкая.

Я был возбужден. Возбужден так сильно, что всерьез рисковал взять ее прямо на операционном столе, на котором всего несколько минут назад она подлатала двух работающих на меня придурков. Я оторвался от ее губ и провел большим пальцем по щеке. Она пошатнулась вперед, потеряв равновесие. Я позволил ей припасть к моей груди, но не помог встать прямо.