Он отвечает ртом, но не при помощи слов. Аид опускает голову и целует мою киску. Долгими, продолжительными прикосновениями, от которых все вопросы вылетают у меня из головы. Они подождут. Сейчас момент удовольствия, и он дарит его мне с избытком. Аид закидывает мою ногу на подлокотник кресла, шире раздвигая бедра.

Каждым прикосновением языка и поцелуем будто запоминает меня. Он не нацелен подарить мне оргазм, это вполне очевидно, хотя от желания у меня гудит кровь. Пусть Аид и ублажает меня ртом, но он делает это так, словно все это исключительно для его удовольствия. Почему-то от этого становится только жарче.

А потом я поднимаю голову.

Можно без преувеличения сказать, что все взгляды в комнате прикованы к нам. Люди побросали все, чем занимались, пока мы с Аидом не начали свое маленькое представление. Их захлестывает страсть, усиливая и мою. Меня пронизывает ощущение власти, когда я встречаюсь взглядом то с одной парой глаз, то с другой, и вижу в них зависть и желание. Некоторые из них хотят быть мной.

Некоторые хотят быть тем, кто стоит на коленях у моих ног.

Отказывая им, я испытываю неведомые мне прежде чувства. Мы правильно сделали, что остались в тени и не стали выставлять себя напоказ при свете. Так гораздо лучше, можно предаваться фантазии о запретном плоде, который все собравшиеся могут видеть, но которого не могут коснуться.

Все, кроме Аида.

Он всасывает мой клитор в рот, лаская его языком. После его легких прикосновений эти ощущения настолько шокируют, что с моих губ срывается вскрик. Напряжение в комнате многократно усиливается, но я больше не смотрю на зрителей. Нет, моим вниманием владеет только Аид. Я провожу пальцами по его волосам, сжимаю пряди и притягиваю его ближе ко мне.

Он рычит мне в кожу, и это так развратно, что становится почти невыносимо.

– Заставь меня кончить, – говорю я еле слышно.

На миг мне кажется, что он может отстраниться, напомнить мне, что сейчас он главный, насколько равными мы бы ни были. Но он этого не делает. Он… подчиняется.

Аид вводит в меня палец, потом еще один, затем поворачивает руку, нащупывая местечко, от прикосновения к которому у меня обмякнут конечности, и продолжает методично выводить на клиторе круги кончиком языка. Там, где он раньше наращивал удовольствие устойчивыми волнами, лишая меня самообладания, теперь он создает цунами желания, которому я даже не надеюсь противостоять.

И не собиралась.

Я кончаю с его именем на губах, звук которого, похоже, доносится до каждого уголка комнаты. Даже когда он смягчает прикосновения и манит вернуться обратно в тело, меня потрясает чувство, что уже больше ничто не будет, как прежде. Мы прошли критическую точку, которую никто из нас даже не распознал. Теперь нет пути назад. И я не уверена, что захотела бы вернуться, даже если бы этот путь был открыт.

Потом Аид поправляет мое платье и встает. На первый взгляд кажется, что он совершенно спокоен… по крайней мере, пока я не вижу его глаз. Он вне себя от той же потребности, что кипит у меня под кожей.

Этого было недостаточно. Это едва сняло напряжение.

Он протягивает мне руку.

Смотрю на нее лишь мгновение. Жест кажется таким простым, но, даже находясь в таком потрясении, я понимаю, что к чему. Он не требует. Он просит. Ставит нас в равные условия. Но дело в том, что я не понимаю почему.

По большому счету это неважно. Я подаю ему руку и позволяю поднять меня на ноги. Аид поворачивается лицом к собравшимся, которые давно перестали делать вид, будто чем-то заняты, а не смотрят на нас. Ощущения… странные, но не могу сказать, что это плохо. Они все застыли в ожидании по нашей прихоти и будут ждать столько, сколько мы потребуем.

Вот каково ощущать власть?

Похоже, Аид смущает взглядом всем присутствующих.

– Когда вернетесь к своим небоскребам и гламурной жизни в верхнем городе, не забудьте рассказать всю правду о том, что сегодня произошло. Она принадлежит мне. – Он ощутимо сжимает мою руку. – А я – ей.

Это в план не входило. Хотя не уверена, что этот вечер шел по какому-то плану, особенно после того, как я струсила. Но Аид не называет меня своей в точности, как делал это с тех пор, как мы все это начали – так, чтобы спровоцировать Зевса.

Он заявляет, что это взаимно.

Мы говорили об этом наедине, но озвучить прилюдно – совсем другое дело. Я не знаю, что это значит.

А не зная, могу только стараться держать выражение своего лица под контролем, когда Аид ведет нас к выходу, и мы покидаем комнату. Едва за мной захлопывается дверь, я тихо спрашиваю:

– Не будешь сегодня общаться с гостями?

– Пошли они к черту. – Он едва похож на самого себя. – Они пришли только ради сплетен, а я не в настроении разыгрывать из себя злодея. – Аид идет по коридору к лестнице, чуть ли не волоча меня за собой. – Они не понимают и не знают меня. Черт возьми, меня никто не понимает, кроме тебя.

Сердце подскакивает к горлу.

– Что?

Но он молчит, пока мы не заходим в его спальню и он не захлопывает дверь. Я никогда не видела его таким. Злым? Да. Видела даже в легкой панике. Но это? Я не знаю, как назвать такое его состояние.