Я сижу на полу, а на моих коленях играют три черных щенка. Большую часть дня они привыкали к новому пространству, и мы решили разобрать ближайшую к внутреннему двору комнату, чтобы было легко выводить их «на горшок». Нужно так много всего обдумать, что я почти отвлекся от того, что будет дальше.

Почти.

Я поднимаю взгляд, и у меня перехватывает дыхание. Персефона красива во всех своих нарядах, но в черном просто сногсшибательна. Насыщенный цвет оттеняет ее золотистую кожу и светлые волосы. Не затмевая ее яркость, он создает впечатление, будто солнечный луч каким-то непостижимым образом сумел пробраться в подземный мир. Платье, словно слой масла, окутывает ее кожу, стекая от груди по бедрам и спадая на пол возле ног.

Она похожа на чертову королеву.

– Аид?

Мысленно встрепенувшись, я все равно не могу отвести от нее взгляд.

– Ты прекрасно выглядишь.

Она осматривает свой наряд и проводит ладонями по бедрам.

– С этим платьем Джульетта превзошла саму себя. Оно обманчиво простое, но крой и ткань просто непревзойденные.

Я осторожно снимаю щенков со своих коленей и встаю на ноги.

– На ком-то другом оно бы не выглядело так восхитительно.

– А теперь ты дразнишь меня. – Но она улыбается, точно ее радуют мои комплименты. Мне приходится сдержать порыв и не давать обещания, что буду каждый день делать ей комплименты, раз от них ее лицо приобретает такое выражение. Заметила ли она, как неспешно расслабилась и раскрылась за последние несколько недель? Я заметил. Она перестала тщательно следить за своими словами, перестала воспринимать каждый разговор как поле битвы, из которой может не выбраться. Еще одно явное свидетельство ее доверия.

Того, что она чувствует себя в безопасности.

Персефона кивком головы указывает на щенят, выражение ее лица становится снисходительным.

– Ты уже думал, как назовешь их?

– Собака. – Я говорю не всерьез. А только чтобы увидеть, как она закатывает глаза.

Персефона не разочаровывает.

– Аид, у тебя три собаки. Нельзя называть их всех «собакой». Им нужны клички.

– Цербер. – Я указываю на самого крупного из трех щенков, который даже в этом возрасте уже вожак. – Этого зовут Цербер.

– Мне нравится, – улыбается она. – Теперь двух оставшихся.

– Я хочу, чтобы ты дала им имена.

Она хмурит брови, и впервые с момента, как она зашла в комнату, вид у нее становится нерешительным.

– Не думаю, что это хорошая идея. – Потому что она уйдет.

Чутье подсказывает мне отступить, защитить себя, но близость момента разлуки делает меня безрассудным.

– Персефона?

– Да? – Неужели я слышу надежду в ее голосе? Боюсь предполагать.

Я бы мог сейчас сказать ей множество вещей и хочу это сделать. Проведя с ней последние несколько недель, я стал так счастлив, как не был еще никогда на моей памяти. Она то бросает мне вызов, то восхищает. Мне кажется, что даже спустя десятилетия, она сумеет меня удивить. Внезапно я испытываю отчаянное желание, чтобы эта зима никогда не заканчивалась, весна не наступала, а мы с ней остались здесь навечно.

Но нет никакой вечности. Не для нас.

Шагнув к ней, я беру ее лицо в ладони.

– Если бы мы были другими людьми в других обстоятельствах, я бы встал на колени и умолял бы тебя остаться, когда закончится зима. Я бы перевернул небо, землю и саму преисподнюю, лишь бы ты была со мной.

Она смотрит на меня своими карими глазами и облизывает губы.

– Если бы… – Ее голос звучит так нерешительно, что мне хочется заключить ее в объятья, но в то же время я не хочу даже пошевелиться из страха, что она так и не закончит фразу. Но она не заставляет меня долго ждать. – Если бы мы были другими людьми, тебе бы не пришлось умолять. Я бы обосновалась в этом доме, и только катастрофа заставила бы меня уйти.

Если бы. Ключевое слово, жизненно важное слово, которое запросто могло бы обернуться стометровой стеной между нами и будущим, которого мне хватает глупости желать.

– Но мы не другие люди.

Ее глаза начинают блестеть.

– Да. Мы не другие люди.

Все мое тело наливается тяжестью, как только правда пробирает меня до нутра. Я люблю эту женщину. Мне приходится собраться с духом, чтобы не следовать своим словам. Не встать перед ней на колени, умоляя остаться. Выкидывать такой номер нечестно по отношению к ней. Я не хочу быть очередным надзирателем, которым она со временем начнет пренебрегать. Персефона хочет стать свободной и сможет достичь этого, только покинув Олимп. Я не могу допустить, чтобы из-за меня она не осуществила свой план. Отказываюсь быть помехой.

Голос звучит хрипло, когда я наконец произношу слова. Не те, что заставят ее остаться со мной. Быть может, я люблю ее – черт, от одной этой мысли голова идет кругом – но если признаюсь ей в этом, все изменится. Я не устрою ей такую ловушку.

– Оставь мне частичку себя, маленькая сирена. Дай щенкам клички.

Она поджимает губы и в конце концов кивает.

– Хорошо. – Персефона отступает назад, и я отпускаю ее. Смотрю, как она наклоняется приласкать щенков, которые пытаются вскарабкаться по ее ногам. – Этого будут звать Харибда.

– Харибда?