Если вообще существуют.

Кажется, все повторилось так же, как и в прошлый раз. Трое из них набросились на него и нанесли несколько хороших ударов. Но, как и раньше, трое других мертвы. Что отличается на этот раз, так это то, что Максим, по-видимому, был закован... Я дрожу.

На него были надеты наручники и ножные кандалы. Он убил троих вооруженных людей с буквально связанными за спиной руками, не имея возможности бежать.

Мой взгляд возвращается к великолепному, опасному мужчине на столе передо мной. Кто, блядь, этот парень?

Я снова смотрю на рану. Нахмурившись, я опускаю голову и морщусь. Господи, в нем все еще застрял кусок заточки.

— Насколько все плохо?

— В тебе все еще хранится какой-то сувенир.

Он хмурится. — Звучит не очень приятно.

— Сомневаюсь, что это кажется приятным, — бормочу я. Я поджимаю губы и тянусь к нему пальцами в перчатках. — Это может быть больно.

Не знаю, почему я до сих пор удивляюсь, когда он даже не вздрагивает, когда я вытаскиваю кусок металла из его ребер. Я прикладываю марлю и осматриваю все остальное. В основном это поверхностные порезы, которые не нуждаются в наложении швов, кроме косметических. Но... мой взгляд скользит по нему.

Этот человек уже представляет собой гобелен из шрамов и чернил. Я не уверена, что его сильно волнуют какие-то новые тонкие белые линии на своей коже.

Я подхожу к нему с другой стороны и хмурюсь. Здесь еще одна рана. Оттуда в основном течет кровь. Этот нужно будет зашить.

— Тебе повезло, — бормочу я, доставая свой набор. — Еще ниток.

Он ухмыляется. — Ты определенно набираешься практики.

Я наклоняюсь ближе и ловко перевязываю его. Затем возвращаюсь к колотой ране, чтобы промыть ее. Как и раньше, мужчина почти не вздрагивает, когда я промываю его антисептиком и начинаю накладывать швы.

— Кстати, извини, если обидела.

Максим выгибает бровь. — Когда?

— История с советским гулагом.

Он ухмыляется. — Ты не ошиблась. Что бы это ни было за место, это не гулаг. Я бы знал. — Он пожимает плечами. — А советская эпоха была до меня. — Его темные, опасные глаза кажутся откровенно игривыми, когда они скользят по моим. — Я старше тебя... но я не настолько стар.

Я прикусываю губу. Почему этот обычный разговор с пациентом кажется мне флиртом?

— Сколько тебе лет?

— Тридцать четыре.

Значит, он на двенадцать лет старше меня. Я стону и закатываю глаза. Да, вот почему к этому не стоит стремиться: к нашей разнице в возрасте. Не... ну, знаешь, тот факт, что он политический заключенный в самой опасной тюрьме мира? Что он на полтора фута выше и, возможно, на сто пятьдесят фунтов больше покрытых татуировками и шрамами мышц? Что он убил здесь шестерых человек голыми руками?

Я смешна.

— Ты гуляла и развлекалась.

Я вздрагиваю, понимая, что отключилась, пока тщательно зашиваю колотую рану.

— Что?

Максим с любопытством смотрит на меня своими пронзительными, до дрожи в сердце темными глазами.

— Тебя не было дома.

Я хмурюсь. — Нет, не было.

— Ты накрасилась и надела юбку.

Я краснею и быстро сглатываю.

— Я просто не ожидала, что меня вызовут сегодня вечером.

— Извини, что испортил тебе вечер.

Я пожимаю плечами. — О, все в порядке. Не то чтобы ты сам прыгнул на нож, верно?

Он ухмыляется. — Надеюсь, твой парень переживет это.

Я закатываю глаза, чувствуя, как горят мои щеки. Это флирт? Это похоже на флирт. Или я настолько, блядь, ужасна во флирте и в мужчинах вообще, что психотически опасный заключенный в этом заведении, просто разговаривающий со мной, чувствуется флиртующим.

— У меня нет парня, — быстро отвечаю я.

— Муж?

Я краснею. — О, конечно.

Он хихикает

— Ты? — Я стреляю в ответ.

Максим просто выдерживает мой взгляд, его глаза неотрывно следят за моими.

— Нет, — рычит он, качая головой.

Я нервно улыбаюсь и возвращаюсь к своей задаче.

— Что ты делаешь в таком месте, как это? — Внезапно он хмыкает.

Я дрожу от грубости его голоса. Боже, почему его голос так действует на меня?

— Ну, я же врач?

— И в мире полно больниц, в которых нет таких мужчин, как я.

Я поджимаю губы. — Это долгая история.

Это не так уж и долго. Мой отец — милитаристичный, властный придурок, которому нужно контролировать все и вся вокруг меня, и он запер меня по государственному контракту, чтобы я работала в его коммерческой секретной тюрьме. Вот, пожалуй, и вся история с лифтом.

Я заканчиваю стежки и перевязываю их. Затем начинаю накладывать повязку.

— Тебе нравится работать в таком месте, как это?

Я пожимаю плечами, отрывая взгляд от бинтов. — Конечно. Это позволяет мне делать то, что я люблю...