– Я переживала за тебя. Передумала кучу страшных исходов. Вплоть до твоей смерти. А ты? Пришел, как ни в чем не бывало и говоришь мне спать.

Дариус поворачивает ко мне голову и медово–зелеными глазами пробирается в самую душу.

– Сегодня был ад наяву, ляг, пожалуйста, и дай мне время прийти в себя.

Я замолкаю. Смотрю на него молчаливо и долго. А потом нежно веду рукой к краю лейкопластыря и больше не пытаюсь бороться со слезами.

– О, не надо. Только без соплей, ладно? Со мной все нормально. Посплю и буду прежним.

Укладываюсь ему под бочок, голову прислоняю к теплому плечу и шепчу:

– Пообещай мне кое-что, тогда я отстану.

– Говори. – Выдыхает слово с толикой невыносимой натуги.

– Романтический вечер. Ты и я. Помнишь, ты говорил о нем?

– Окей. Устрою тебе свидание из «Три метра над уровнем неба».

Улыбаюсь про себя. Неужели босс мафии смотрит сентиментальные девчачьи фильмы? Первое и очень приятное открытие. А второе, как бы не мерзко мне было признаваться, я рада, что Дариус вернулся.

Я загоняю последний шар в правую лузу и опираюсь ладонью о зеленое сукно. Рана на груди горит адским огнем. Кий подскакивая, катится по столу ровно на середину. Наблюдаю за ним до полной остановки. А потом шумно выдыхаю.

Блять, я стону, словно мальчишка! Но меня ведь и раньше ранили, проделывали кровавые дырки в моем теле. Тогда какого черта? Почему сейчас я не могу вынести даже поверхностной боли?

Может потому, что теперь я не один? У меня есть жена. Я несу за нее ответственность и хочу любыми путями защитить ее. И мое ранение увеличивает риск нового нападения Ома и Палачей.

Сукины дети думают, недавняя выходка сойдет им с рук, и я оставлю их в покое. Хрен там.

Всю прошедшую неделю я только и занимался обыском города, вылавливал вонючих шавок в окрестностях Лихтинска. Пытал их, кромсал на куски и получал нужную мне информацию.

Отец Милены тоже внес свою лепту. Прошерстил Черногорск, поймал одного приближенного к Августу ублюдка и сейчас, в эту самую минуту мои братья выбивают из него кое–какие факты.

Как же я хочу всадить в него свой киджар и изогнутым лезвием вспороть ему пузо. Хочу смотреть на кишки, вываливающиеся наружу и слышать мольбы о помощи. Но вместо этого, я гоняю шары, отлеживаюсь в постели, пью дрянной травяной чай.

Если бы не Милена, ни за что бы не стал давиться едкой отравой. Но она хочет показать мне супружескую заботу, поухаживать за немощным мужем.

Ненавижу, блять, чувствовать себя недееспособным!

– Привет.

Только вспоминаю жену, она возникает на пороге двери, держа серебряный поднос в руках. На нем большая кружка с очередной порцией дерьма и нечто напоминающее бутерброд.

– Зачем ты поднялась сюда?

На этом чердаке я провожу много времени. А последние пять лет почти каждый день. Прекрасным девушкам здесь не место. Оно пронизано грязью, негативом, тупой тягой к адреналину и мужскими глупостями, которые не должны видеть прелестные голубые глазки.

– Ты проснулся еще с рассветом?

Бесят ее ответы вопросами. Но я натягиваю дружелюбную улыбку, предназначенную для прислуги, и выпрямляюсь. Я совсем забываю о способностях жены раскусывать меня в два счета, и, кажется, она уже улавливает мое лицемерие.

Подходит, ставит поднос на бильярдный стол и чуть склоняет голову на бок. Изучающий взгляд сталкивается с моим неуступчивым взглядом. Опять началось «я знаю, ты другой».

– Тебе лучше уйти.

– Почему? Почему ты всегда прогоняешь меня? Я всю неделю пыталась за тобой ухаживать и…

– Вот именно. – Говорю, не размыкая губ. – Пыталась, а не желала этого. Две разные вещи, Цветочница.

Она разглаживает короткое воздушное платьице и проходит мимо меня. Прямиком туда, где живет моя темная и сугубо личная сторона. Не успеваю даже моргнуть, а она уже берет фотоальбом в черной кожаной обложке и присаживается на пол. Персидский ковер принимает ее маленький вес и наделяет каким–то особым ореолом.

Вижу в ней принцессу Жасмин. Широко распахнутые голубые глаза, алые пухлые губы, женственная поза с подогнутыми стройными ножками.

– Милена…

Жена открывает альбом и ее безупречное фарфоровое личико вытягивается, мрачнеет. Взяв одну из многочисленных фотографий, с трудом удерживает ее перед собой. Рука неистово дрожит.

– Это отрубленная голова в твоей руке? Мне не мерещится?

Подхожу, грубо выхватываю альбом и бросаю его в темный угол. Милена приподнимает голову. Подбородок трясется, в глазах стынет неподдельный ужас и холодное безмолвие.

– Уходи. Я спущусь через десять минут. Позавтракаем вместе в столовой. Как обычная семья.

– Нет.