– Изначально его сложно не заметить, – искренне признаю я, – но со временем становится легче не обращать на него внимание благодаря его жизнерадостному характеру.

Я осторожно, и стараясь не показывать этого, обвожу дом критическим взглядом. Здесь только старая мебель, с которой нужно хорошенько смахнуть пыль, почистить и вытравить насекомых. Не понимаю, как эта женщина планирует поправиться в такой обстановке. Она явно не смахивает на стерильную, но, судя по сказанному ей в машине, тетя Доминика не намеревается выздоравливать. Она испытующе смотрит на меня из кресла, а я смотрю на нее с таким же любопытством. Она изучает меня такими же как у Доминика серебристыми глазами. Сходство, совершенно точно, есть. Смотря на нее, я решаю, что ей самое большее сорок лет. Ужасно. Она слишком молода, чтобы сдаваться.

– Может, вам что-нибудь принести? Еще воды?

– Пожалуйста.

Я иду на кухню и включаю потолочный свет. Опять разбегаются тараканы, и меня начинает подташнивать. В раковине всего несколько тарелок, и по коже бегут мурашки, пока я ищу на полках чистый стакан. Я открываю холодильник, из которого воняет, и беру несколько кубиков льда, кидаю их в стакан, а потом открываю кран. Ставлю стакан рядом с ней на небольшой деревянный столик с вмонтированной лампой. Женщина включает ее и берет толстую книгу в кожаном переплете – Библию на французском языке, полную потрепанных закладок.

Доминик возвращается с коробкой для пилюль, датированной по дням, и пластиковым ведром для мусора. Он кладет таблетки на стол, а ведро ставит рядом с ней.

– Все разложил по дням. Принимай их, Tatie, или станет хуже. – Заметив Библию, он фыркает от смеха. – Тебя уже ничто не спасет, ведьма.

Я жду, что она откроет от удивления рот или возмутится, но тетя смеется вместе с ним.

– Если на небесах есть черный вход, может, проведу и тебя.

– Может, я не согласен с Его политикой, – парирует Доминик веселым голосом.

– Может, Он не согласен с твоей, но сие не означает, что Он не станет соратником. И ты забываешь, что я тебя знаю. А еще перестань делить мои таблетки. Я не инвалид.

– Но прикладываешь все усилия, чтобы им стать. Не пей сегодня, – приказывает Доминик, совершенно забыв о духовной составляющей разговора. – Дом я не обыскивал, но, если выпьешь, сама знаешь, что произойдет.

– Да-да, уходи, – прогоняет она его. Я отчетливо слышу звон бутылки под ее креслом-качалкой, когда она поудобнее в нем располагается, но Доминик слишком занят пультом от телевизора. Он не слышит, а тетя с вызовом смотрит на меня, но я мгновенно решаю, что это не моя битва.

– Может, нам остаться? – с искренней заботой спрашиваю я у нее. Все мои познания о последствиях химиотерапии почерпнуты из книг или душераздирающих фильмов. Из того, что мне удалось узнать, – люди тяжело переносят процедуру.

– Мне не впервой, – отвечает она. – Идите, вечер в самом разгаре, а вы молоды, не тратьте время попусту.

– Ты тоже молода, – бурчит Доминик, щелкая каналами.

Я подхожу к ее креслу и становлюсь на колени на потертом ковре. Не знаю, что вдруг на меня нашло – может, повлияли ее жилищная ситуация или болезнь. Ее по большей части черные волосы заплетены в косу, на загорелой коже оставила свой след жизнь, небольшие морщинки вокруг рта очерчены остатками губной помады. Она кажется хрупкой, ее тело покорно, под глазами следы болезни. Но сами глаза, такого же металлического оттенка, что у племянника, сияют юностью. Они с интересом останавливаются на мне, когда я наклоняюсь и шепчу:

– Римлянам 8:38–39.

Она быстро находит нужную страницу и, к моему удивлению, зачитывает ее вслух.

– Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, – тихо шепчет она, – ни ангелы, ни начала, ни силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другое какое творение не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем.

Она смотрит на меня, и в ее глазах мелькают эмоции – в основном это страх.

– Ты веришь, что это правда?

– Это единственные строфы, которые я знаю наизусть. Так что, думаю, я хочу в них верить. – Ее взгляд показывает, что и она тоже.

Она смотрит мимо меня на Доминика, который стоит за моей спиной.

– Elle est trop belle. Trop intelligente. Mais trop jeune. Cette fille sera ta perte… – Она слишком красива. Слишком умна. Но еще юна. Эта девушка станет твоей погибелью.

Я поднимаю глаза на Доминика, лицо которого остается безучастным. Расстроившись, что не могу понять больше ее слов, я встаю.

– Было приятно познакомиться.

Она отмахивается, и мы бредем к двери. На пороге я оглядываюсь и вижу, как легонько приподнимаются уголки ее губ. Это улыбка Доминика, и отчасти я воодушевляюсь при виде нее.

Проходит несколько минут очередной молчаливой поездки, и я делаю тише орущее радио Доминика.

– Что случилось с твоими родителями?

У него подергивается мускул на подбородке, и Доминик бросает на меня взгляд, который мне не понять.