Она встает с помощью Доминика и замечает меня. С близкого расстояния женщина выглядит старше своего возраста. Думаю, ей около сорока. Однако, по ее взгляду и бледности видно, что она многое пережила. Наверное, виной ее жизненный опыт или безжалостная болезнь, или и то, и другое.
– Ты кто? – У нее заметный акцент, и я ставлю своей целью освежить знания французского.
– Здравствуйте, я Сесилия.
Она поворачивается к Доминику.
– Ta copine? – Твоя девушка?
Это я понимаю и отвечаю сама:
– Non. – Нет.
Она фыркает, а Доминик помогает ей сесть спереди.
– Comment ça va?
– По-английски, Tatie, и сегодня мы это не обсуждаем. – Доминик никогда не говорит на французском, что странно, потому что его прозвище Француз. Может, из-за нехватки подходящих собеседников.
Он смотрит на меня и, захлопнув дверь, обходит машину. Эти несколько секунд наедине с ней чертовски меня страшат. Несмотря на свой болезненный вид, она вызывает уважение. Я держу рот на замке и испытываю странную радость, когда Доминик снова садится за руль. На несколько минут воцаряется молчание, и я внимательно разглядываю женщину, ища сходство между ними. Оно есть, особенно, если представить ее на несколько лет моложе, когда в ее глазах и теле было больше жизни. Женщина заговаривает, и ее вопрос обращен ко мне.
– Почему ты приехала?
– Она девушка Шона, я ее подвожу, – отвечает Доминик, и мы подъезжаем к уличному аптечному пункту. Кассир здоровается с Домиником, ее лицо светится как рождественская елка. Под белым халатом она щеголяет непристойным платьем, а сама размалевана так, словно собралась на городскую вечеринку, а не на смену в приличной аптеке. Доминик обходителен с ней, это меня раздражает. Он оплачивает лекарства и просит воды. Девушка выполняет его просьбу, выставляя напоказ свою роскошную грудь.
– Salope, – с неприкрытым презрением произносит тетя Доминика. Я знаю, что это оскорбление в сторону девушки, пытающейся устроить нам в окне нечто вроде стриптиза. Я пытаюсь скрыть улыбку, но Доминик смотрит на меня в зеркало заднего обзора и все замечает. Честное слово, я вижу, как он кривит губы. Этого мужчину почти невозможно понять. Мы отъезжаем от окошка, и Доминик открывает упаковку, высыпав на ладонь таблетки и протянув тете нужную дозу вместе с водой.
– Я не ребенок.
– Пей, – произносит он приказным тоном.
Брюзжа, она берет таблетки и проглатывает их. Я вижу, как снова приподнимаются уголки его губ, а в глазах сияет то, что очень напоминает любовь. Я чувствую, как этот взгляд проникает мне под кожу. Тепло и уважение, с которыми он к ней обращается, утоляют непонятную мне нужду. Словно я знала, что он способен на эти чувства, и хотела увидеть воочию.
– Сколько осталось процедур? – спрашивает она.
– Мы уже говорили об этом. Шесть.
– Putain. – Черт.
Я хохочу, потому что понимаю ее.
– Je ne veux plus de ce poison. Laisse-moi mourir. – Я больше не хочу принимать этот яд. Просто дай мне умереть.
– По-английски, Tatie. – Он хочет, чтобы я была посвящена в детали их разговора. С каких пор Доминик такой тактичный?
– Засунь меня в ящик и забудь.
– В юности я так бы и сделал. Ты была ужасным родителем.
– Вот поэтому я не рожала детей. – Она поворачивается к нему и вызывающе задирает подбородок. – Когда я тебя приняла, мне только исполнилось двадцать. Ты не умирал от голода. Ты…
– Цыц, Tatie, – косится он на нее. – Сейчас отвезу тебя домой, там будет поудобнее.
– С этой болезнью такое невозможно. Не знаю, почему ты заботишься обо мне.
– Потому что мои первые попытки убийства потерпели неудачу, и ты стала мне нравиться.
– Это только потому, что ты чтишь память родителей.
Он сглатывает, и дальше мы едем в мирной тишине, пока Доминик не сворачивает на тесную дорожку. Фары освещают жилище в стиле Кейп-Кода[6] и запущенные растения на крыльце, большинство из которых завяли.
– Сиди. – Он выходит из машины и показывает ей оставаться на месте. Она не говорит со мной. Доминик открывает дверь и с легкостью поднимает ее на руки. Я вылезаю, и он смотрит на меня через плечо.
– Нет, сиди, вернусь через минуту.
Я оставляю его приказ без ответа и взбираюсь по ступенькам, чтобы открыть сетчатую дверь.
– Ха, а она мне нравится, – произносит его тетя, изучая меня в тусклом свете уличного фонаря. Доминик чертыхается, придерживая ее, и возится с ключами, но потом передает их мне. Я показываю ему каждый ключ, пока он не кивает на один, а потом проворачиваю его в замке и захожу в дом. Там я щелкаю самым ближним выключателем, и меня передергивает при виде разбегающихся по стене тараканов. В этом доме рос Доминик?
Доминик ведет тетю к старому креслу бежевого цвета, и она с облегчением вздыхает, когда они наконец до него добираются. Она откидывается на спинку, Доминик накрывает ей колени пледом, а потом скрывается в коридоре.
– Ты смотришь на него так же, как та девушка в аптеке.