С театральным взмахом руки, достойным бродвейского ухода, он выходит вслед за Торном.

Когда дверь закрывается за ними, плечи Зандера опускаются, напряжение покидает его тело.

— Прошло лучше, чем ожидалось, — бормочет он.

— Они собирались убить меня, — констатирую я, до меня доходит реальность произошедшего.

— Они рассматривали этот вариант, — поправляет он, подходя, чтобы сбросить настройки системы безопасности. — Это не одно и то же.

— С моей точки зрения — нет.

Зандер поворачивается ко мне, и его выражение лица мягче, чем я когда — либо видела.

— Ты хорошо справилась. Противостоять Торну вот так... большинство не способны на это.

— Это было глупо?

— Невероятно, — признает он с полуулыбкой. — Но эффективно.

Я колеблюсь, а затем спрашиваю о том, что не дает мне покоя с тех пор, как появился Кэллоуэй со своим театральным поведением.

— Что с ним случилось?

Зандер поднимает взгляд, на его лице мелькает недоумение.

— Что?

— Кэллоуэй. Он весь такой счастливый и флиртующий снаружи, но его глаза... — я замолкаю, не зная, как сформулировать то, что почувствовала. — Они не соответствуют остальному. Как смотреть в треснувшее зеркало.

Что — то меняется в выражении лица Зандера — удивление, а затем настороженное уважение.

— Ты это заметила?

— Я журналист, помнишь? Читать людей входит в мои обязанности.

Зандер качает головой.

— Что ж, если хочешь знать, придется спросить у него самого.

— Вряд ли это произойдет.

— Правильное решение. Его предыстория — не то что бы материал для сказки на ночь. — Выражение лица Зандера мрачнеет. — Разве что ты хочешь кошмаров.

Я прислоняюсь к стене, мое тело внезапно будто весит тысячу фунтов.

— И что теперь? Они дали мне отсрочку казни, но насколько долгую?

— На столько, на сколько ты представляешь для них ценность, — говорит Зандер, и его прямоту трудно принять.

— Отлично. Без давления.

— У меня есть план.

— Даже после того, как я узнала Кэллоуэя? — спрашиваю я. — Этого не было в твоем плане.

— Ничего из этого не было в моем плане, — на его лице появляется кривая улыбка. — И уж тем более то, что ты хвалила его работу.

— Ревнуешь? — проверяю я, делая шаг ближе.

— Беспокоюсь, — поправляет он, хотя напряженность вокруг его глаз говорит об обратном. — Но я был бы признателен, если бы ты не подпитывала его творческое эго. Оно и так размером с небольшую планету.

Пронзительность его взгляда заставляет у меня в животе все переворачиваться, и дело тут совсем не в страхе. Трое привлекательных, опасных мужчин в одной комнате, и именно этот — с его неуклюжей честностью и неожиданной уязвимостью — действует на меня сильнее всех.

Я касаюсь его лица, чувствуя легкую щетину под ладонью.

— В этой комнате я смотрю только на одного убийцу.

— Помоги тебе Бог, если это не так, — бормочет он, прижимаясь к моему прикосновению.

Я стою в безопасном доме, только что избежав казни от тайного общества убийц — мстителей, и признаюсь в чувствах к человеку, за которым наблюдала во время убийства. К человеку, чьи камеры я нашла в своей квартире недели назад. К человеку, который преследовал меня задолго до того, как я узнала его имя.

И все же, вопреки всякой логике и здравому смыслу, я не могу отрицать то, что происходит между нами.

— Ты был готов умереть за меня там?

Он замолкает, не глядя мне в глаза.

— Да.

— Почему?

— Потому что ты моя. — Его голос срывается на этом слове, будто он удивлен собственным признанием. — Моя, чтобы наблюдать. Моя, чтобы защищать... — Он с трудом сглатывает. — Моя, чтобы трахать. Моя, чтобы любить.

От этой простой, собственнической нотки в его голосе у меня сжимается в груди.

— Любить?

— Да.

— Мне следовало бы бояться тебя, — шепчу я, проводя большим пальцем по контуру его нижней губы. — Мне следовало бы бежать отсюда без оглядки.

— Почему же ты не бежишь?

— Потому что я влюбляюсь в тебя, — признаюсь я, и слова выскальзывают раньше, чем я успеваю их обдумать. — Боже, помоги, но это так.

Его дыхание замирает, зрачки расширяются, пока он осмысливает мои слова. На мгновение он выглядит почти испуганным, как будто мое признание опаснее всего, с чем мы столкнулись сегодня.

Затем его самоконтроль рушится. Его руки охватывают мое лицо, притягивая меня к себе с отчаянной потребностью. Наши рты сталкиваются в поцелуе, который состоит из одного голода, жара и едва сдерживаемой ярости.

Я вцепляюсь в его рубашку, прижимая его к себе, будто кто — то может попытаться оторвать его от меня. Его язык скользит по моему, и я чувствую легкий привкус кофе и похоти.