— Знаю, знаю. Я ужасна. Сам Сатана звонит, чтобы перенять мои навыки дружбы. — Я накручиваю прядь волос на палец, разыгрывая спектакль небрежного сожаления. — Перенесём?

— Ладно, но тебе нужна жизнь помимо убийств и коррупции, Окли. Я за тебя волнуюсь.

Если бы она только знала о камерах. О Мартине. О том, что я играю представление для того, кто вломился в мою квартиру.

— Я в порядке, правда. Просто занята, — говорю я. — Передай Марко привет, ладно? И съешь за меня пончик из клейкого риса.

— Хорошо. Но в следующий раз ты выйдешь, даже если мне придётся тащить тебя силой.

— Договорились, — говорю я, зная, что лгу. Зная, что не могу втягивать Зару в это. Она должна держаться подальше от моего мира. — Хватит обо мне. Как ты?

— Вообще — то... — голос Зары меняется, теряя насмешливый оттенок.

Внезапная серьёзность в её тоне заставляет меня выпрямиться.

— Что случилось?

— Это мои родители. — Она вздыхает, и звук этот тяжёл от беспокойства. — В ресторане дела идут плохо.

Я бросаю взгляд на камеру, чувствуя себя некомфортно от этого разговора под наблюдением. Я понижаю голос.

— В каком смысле? Когда я заходила, там всегда было полно народу.

— Да, по выходным, может быть. Но в будни клиентов стало почти на сорок процентов меньше за последние два месяца. — Напряжение в её голосе заставляет мою грусть сжаться. — Они не признают, что есть проблема, но я вижу отчёты, когда мама думает, что я не смотрю.

— Это сезонное? Зимой всегда спад...

— Это не сезонное, — обрывает меня Зара. Горечь в её голосе — это то, что я редко слышу от вечно солнечной Зары. — Это из — за того нового места напротив. «Айленд Фьюжн», или как они там себя называют. У них модные коктейли с дымящимся сухим льдом и вечеринки с диджеями по четвергам. Они в тренде.

Я опускаюсь на кровать.

— Твои родители готовят лучшую ямайскую еду в городе. Люди это знают.

— Расскажи это очереди инфлюенсеров, делающих селфи через дорогу. — Она издаёт звук, полный отвращения. — Знаешь, что хуже всего? Мои родители даже не признают, что есть проблема. Папа продолжает твердить: «Мы переживали и похуже», а мама делает вид, что всё в порядке, пока в три часа ночи пялится в таблицы.

— Насколько всё плохо?

— Настолько, что на прошлой неделе они уволили мисс Клаудию. Она работала у них ещё до моего рождения, Окли. — Её голос дрогнул. — И оборудование разваливается. Вчера сломался большой миксер, и папа скрепил его изолентой, потому что сейчас они не могут позволить себе ремонт.

— Чёрт, Зи. — Я отламываю кусочек шоколада, но не ем его. — Что я могу сделать?

— Ничего. Мне просто нужно было рассказать кому — то, кто не станет читать мне речь о «семейном оптимизме Филлипс». — Она пытается засмеяться, но получается натянуто. — Я трачу все свои доходы от груминга собак, чтобы помочь им с повышением аренды, но этого недостаточно.

Я выпрямляюсь.

— Повышение аренды? В этой экономике? Это хищничество.

— Ещё бы. Скачок на двадцать процентов с уведомлением меньше чем за месяц.

Включается моё журналистское мышление.

— Кто владеет зданием?

— Какая — то управляющая компания. «Уэлнес» что — то.

Леденящее чувство разливается у меня в груди.

— «Уэлнес Метро Холдингс»?

— Да, вроде то. А что?

Я закрываю глаза, кусочки пазла складываются в голове.

— Просто интересно.

«Уэлнес Метро Холдингс». Одна из компаний Блэквелла. Сходится.

Она смеётся, но смех слабый.

— Я боюсь за них, Окли. Они вложили в этот ресторан всё. Это вся их жизнь.

Уязвимость в её голосе сжимает мне горло. Зара всегда была сильной, той, кто заботится обо всех остальных.

— Всё будет хорошо, — обещаю я, хотя знаю, что не стоит давать обещаний, которые не могу сдержать. — Мы что — нибудь придумаем.

— Ага, — говорит она, не звуча убеждённо. — В любом случае, мне пора. Марко ждёт.

— Иди, наслаждайся свиданием. И своим другом — архитектором. — Я делаю паузу. — Эй, Зи? Спасибо, что рассказала мне.

— Спасибо, что выслушала. Люблю тебя, Жёлудь (примечание: это милое прозвище, которое основывается на её имени «Oakley» (дуб — это oak)).

— Я тебя тоже, — говорю я, завершая звонок.

Я сижу на кровати, уставившись в стену. Блэквелл. Снова. Его влияние простирается повсюду, затрагивая даже самых близких мне людей. Сначала мои родители, теперь семья Зары.

— Это была моя подруга, — говорю я камере. — Мы познакомились в колледже. Она не имеет никакого отношения к моим делам. Я могла бы рассказать ей о тебе. — Я указываю на камеру. — О Мартине. Обо всём этом. Она бы бросила всё и примчалась с перцовым баллончиком и бейсбольной битой своего парня.

Я наклоняюсь ближе к объективу.

— Но я не сказала ей, — продолжаю я, глядя в камеру. — Потому что я защищаю тех, кто мне дорог.