Я никогда не вызываюсь добровольцем на цели. Я — парень от наблюдения, глаза и уши. Мне больше нравится наблюдать, чем убивать. Но если я хочу хоть какой — то шанс убедить их в будущем взяться за Блэквелла, мне нужно доказать, что я могу справляться со сложными случаями без проблем. Показать преданность.

— Ты хочешь эту цель? — спрашивает Эмброуз. — Я думал, она больше подойдёт Лазло, ну знаешь, связи в больницах? Больницы — кошмар для чистой работы. Я следил за этим типом неделями и не нашёл ни одного жизнеспособного подхода. Даже я бы дважды подумал над этим.

— Именно поэтому я должен взяться за это, — говорю я. Сложная, высокорисковая цель, которую никто не хочет, — идеально для создания кредита доверия, который мне понадобится позже. — Его система безопасности меня заинтересовала.

— Зандер обожает нерешаемые головоломки, — признаёт Кэллоуэй, с любопытством глядя на меня.

— У него та самая гримаса, — объявляет Лазло на всю комнату, указывая на моё лицо. — Прямо вот там. Та самая, что появляется, когда он лжёт, но думает, что супер убедителен. Левый уголок его рта дёргается ровно на 0.2 миллиметра.

— Какая гримаса? Никакой гримасы нет. — Я трогаю своё лицо. — Это моё естественное выражение.

— Вот, опять! Классический симптом СПЛ. Синдрома прирожденного лгуна. Впервые описан в «Журнале высосанной из пальца психологии», том никогда.

Телефон Дариуса вибрирует. Он бросает взгляд вниз, затем издаёт сдавленный стон. — Твою мать... — Он ловит себя, но его собранное выражение лица разбивается, челюсть сжимается от подлинного расстройства. — «Вороны» только что проиграли «Джетс». На «Молитве отчаяния». Мой идеальный сезон окончен.

Он швыряет телефон на стол экраном вниз, проводя рукой по лицу.

— И у меня в старте был Ламар. Это минус тридцать восемь очков. Тридцать восемь! — Его отполированный адвокатский образ трескается, обнажая парнишку из района Западного Балтимора.

— Захватывающе, — говорит Торн. — Если мы можем вернуться к текущему вопросу?

Дариус убирает телефон в карман, бормоча что — то о «счастливых носках», которые в стирке.

— А, я понял, что здесь происходит, — говорит Лазло, наклоняясь вперёд с беспокойным блеском в глазах. — Наш дружелюбный соседский сталкер не хочет цель. Он хочет, чтобы мы перестали копаться в том, что — или в ком — занимало его внимание в последнее время. — Он стучит себя по виску. — Врачебная интуиция. Никогда не подводит.

Жар поднимается по моей шее. Вот почему мне нужно взяться за дело Венделла. Я чувствую, как они смыкаются вокруг меня, кружат, словно акулы, учуявшие кровь в воде.

— Это... это совершенно безосновательно, — выдавливаю я. — Методологически несостоятельный вывод, основанный на недостаточном количестве данных. И ты не врач.

— Он краснеет! — объявляет Лазло, указывая на моё лицо, словно обнаружил редкое заболевание. — Смотрите — ка, настоящее человеческое чувство у нашего робота! Быстрее, кто — нибудь, сфотографируйте, пока не исчезло. Нужно задокументировать это для научного сообщества.

— Я не краснею, — протестую я, прекрасно зная, что моё лицо меня предаёт. — Здесь просто жарко. Системы вентиляции в зданиях такого возраста печально известны своей неэффективностью. Я могу нарисовать вам схему проблем с воздушным потоком, если хотите.

Кэллоуэй усмехается.

— Кто она? Или он? Или они? Я не осуждаю твои фетиши в слежке.

— Никого нет, — настаиваю я, хотя лицо Окли с назойливым упорством всплывает у меня в голове. — Меня просто интересуют технические аспекты дела Венделла.

— Технические аспекты, — повторяет Дариус, на мгновение отвлекаясь от катастрофы в фэнтези — футболе. — Да, конечно. Потому что ты никогда раньше не вёл наблюдение за больницей.

— Не за этой больницей, — говорю я. — У каждой больницы есть свои уникальные... больничные штуки.

Эмброуз опирается на трость, выглядя разочарованным.

— В мои времена спецопераций у нас был термин для такой ситуации. Мы называли это «эмоциональной компрометацией», поэтому я никогда не формировал привязанностей во время семнадцати засекреченных миссий на территориях, которые мне не дозволено называть.

Торн прочищает горло, и звук разрезает шутки, словно нож. В комнате воцаряется тишина.

— Как бы это ни было забавно, — говорит он, и каждое его слово точно и взвешено, — у нас есть дела. У Зандера сейчас нет активной цели, так что, если никто не имеет конкретных возражений против того, чтобы он занялся доктором Венделлом, я не вижу причин затягивать это обсуждение.

Его взгляд скользит по комнате, лёгкий наклон головы словно бросает вызов каждому.

— Возражения? — спрашивает он, и его тон намекает, что возражать было бы неразумно.

Лазло открывает рот, но потом передумывает и пожимает плечами.

— Меня устраивает. У меня и так есть три другие потенциальные цели. Плюс, у меня развиваются тревожные симптомы туннельного синдрома, так что, наверное, мне стоит не торопиться.

Кэллоуэй кивает, хотя его скептический взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно.