Мозг лихорадочно перебирает возможные объяснения, ни одно из которых не включает Окли Новак или файл по Блэквеллу, который я обнаружил в её квартире. Общество в прошлом году проголосовало против Блэквелла как цели. Слишком связан, слишком опасен, слишком публичен.

Но они не видели, что Блэквелл сделал с Мартином. Они не знают, что он сделал с родителями Окли.

— Я задержался, разбирая один видеоматериал, — говорю я, что технически не является ложью.

— Дай угадаю, — усмехается Кэллоуэй, — ты нашёл новую модель оптоволоконной камеры и потерял счёт времени.

— Это был один раз, — бормочу я. — И те камеры были революционными.

Лазло наклоняется вперёд.

— Я видел такое раньше, — говорит он, глаза расширены от притворной заботы. — Классический случай СОО. Синдром отслеживающей одержимости. Симптомы включают временную дезориентацию, социальную неловкость — ну, больше обычного в твоём случае — и нездоровую фиксацию на наблюдении за жизнями других вместо того, чтобы жить своей собственной. — Он щёлкает пальцами. — Погоди, это просто твоя личность. Неважно.

Остальные посмеиваются, напряжение спадает. Я выдавливаю улыбку, хотя мысли продолжают возвращаться к квартире Окли. К тому, как она организовала свою доску расследований. К уликам, которые могут её убить.

— Я в порядке, — говорю я, расправляя манжеты рубашки. — Просто увлёкся наблюдением за одной развивающейся ситуацией.

— Захватывающе, — говорит Кэллоуэй, не звуча захваченным ни капли. — Можем мы перейти к реальным делам, теперь, когда наш местный вуайерист почтил нас своим присутствием? Или нам нужно услышать больше о твоей несуществующей личной жизни?

Торн сверяется со своей кожаной записной книжкой.

— Эмброуз скоро присоединится к нам, чтобы представить своего кандидата. Тем временем, обновления по текущим операциям?

Дариус прочищает горло.

— В офисе окружного прокурора смерть Харгроуза рассматривают как самоубийство, дело закрыто. Подброшенные мной улики о его хищениях предоставили достаточный мотив.

— Отлично, — говорит Торн с лёгким намёком на улыбку. — Лазло?

— Добрый доктор продолжает свой маленький побочный бизнес по выписыванию опиоидов студентам, — говорит Лазло, вертя в руках ручку. — На этой неделе я задокументировал три сделки. Он соответствует моим критериям.

— Какие — либо осложнения?

— Только моя развивающаяся аневризма аорты, — говорит Лазло, прижимая руку к груди. — Хотя, возможно, это просто изжога от той тайской забегаловки возле больницы. В любом случае, к следующему собранию я, вероятно, буду мёртв.

— Мы пришлём цветы, — говорит Кэллоуэй. — Что — нибудь артистичное и глубоко символизирующее твою короткую, параноидальную жизнь.

Все взгляды обращаются ко мне, ожидающие. Я понимаю, что уже минуту вожду пальцем по одному и тому же завитку на дереве.

— Зандер? — подталкивает Торн.

— Я...

Дверь снова открывается, и внутрь, опираясь на трость сильнее, чем необходимо, входит Эмброуз. Сегодня вечером он в полном режиме ветерана, в твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях. Это заставляет его выглядеть так, будто он вот — вот начнёт читать лекцию о тактике Второй мировой в Гарварде.

— Джентльмены, — кивает он. — Приношу извинения за опоздание. Я проводил финальную оценку нашей потенциальной цели. — Он с театральной точностью кладёт на стол папку из крафтовой бумаги. — Доктор Малкольм Венделл, заведующий нейрохирургией в Бостонском мемориале.

Эмброуз стучит по папке одним пальцем.

— Венделл служил боевым медиком в войне в Персидском заливе. Но наши пути никогда не пересекались.

Я подавляю улыбку. Его легенда в последнее время становится более реалистичной. Прогресс.

Он открывает папку, демонстрируя фотографии с мест преступлений, которых у него быть не должно.

— Я насчитал семь подозрительных смертей только за последний год. Все пациенты без связей, все бездомные, чьи случаи его «милосердие» не вызвало бы вопросов.

Торн изучает улики, его лицо бесстрастно.

— Твоя оценка?

— Он нарушает самую священную клятву медицины, — голос Эмброуза становится тише. — Как мы говорили в моём отряде «Дельта» рейнджеров, медик, предающий своих пациентов, ниже китового дерьма, а то и вовсе на дне океана.

Мои пальцы отбивают нервный ритм по бедру, который я не могу контролировать. Я должен быть сосредоточен на этом, но мои мысли продолжают уплывать к доске Окли, к связям, которые она устанавливает с Блэквеллом.

— Я займусь им, — слышу я собственный голос.

Все поворачиваются ко мне.