— Ничего не украли, но вещи передвинули. А сегодня мой начальник вызвал меня. Сказал, что идёт внутреннее расследование о несанкционированном доступе к некоторым файлам. Они знают, Окли. Мне нужно исчезнуть.

Мозг лихорадочно работает. Мартин был ключевой фигурой в моём расследовании против Блэквелла.

— Где ты сейчас?

— В дешёвом мотеле у шоссе № 1. Взял билет на автобус до Нью — Йорка на сегодня.

— Не уезжай. Дай мне двадцать минут. В каком ты номере?

— Ни за что. Я и так достаточно помог.

Я расхаживаю по квартире, отшвыривая ногой обёртку от снековой смеси.

— Мартин, послушай меня. Помоги сокрушить его. Он не оставит тебя в покое, если я этого не сделаю.

Между нами повисает тишина, тонкая, как паутина.

— Какой номер, Мартин?

— Сто восемнадцатый. Мотель «Дрифтвуд». Но двадцать минут, ни минутой больше.

— Жди меня.

Я кладу трубку и снова хватаю сумку для фотоаппарата, вываливая половину содержимого, чтобы освободить место для ноутбука. Мне нужно задокументировать всё, что скажет Мартин.

Я проношусь на красный свет между своей квартирой и мотелем «Дрифтвуд», одной рукой держась за руль, другой переключаясь между навигатором на телефоне и тем, что засовываю в рот шоколадные зёрна кофе. Мой «Хонда» визжит от механического протеста, когда я разгоняю его за шестьдесят.

— Давай, давай. — Мои пальцы отбивают дробь по рулю в такт бешено колотящемуся пульсу.

Впереди возникает мотель «Дрифтвуд» — одноэтажная подкова отчаяния, окружающая парковку с выбоинами. Табло «Свободные номера» мерцает, наполовину мёртвое, отражая мечты любого, кто здесь останавливается. Я сбавляю скорость, выискивая угрозы.

Я паркуюсь за три номера до Мартина, позади проржавевшего пикапа, который служит укрытием. Руки трясутся, когда я глушу двигатель и тянусь за сумкой.

Двое мужчин в тёмных костюмах стоят у двери номера Мартина. У меня подкашиваются ноги.

Не полиция. Полицейские носят свои жетоны как доспехи, вызывают подкрепление, следуют процедуре. Более высокий стучит, пока тот, что пониже, держит руку внутри пиджака, там, где прячут оружие.

Не открывай. Не открывай.

Дверь открывается. Лицо Мартина бледнеет, как молоко, прежде чем они вталкивают его внутрь.

Я хватаю камеру и навожу объектив на тонкие занавески номера 118. Дешёвое освещение мотеля превращает ткань в театр теней.

Три силуэта. Мартин отступает. Высокий мужчина жестикулирует резкими, гневными движениями.

До меня не доносится ни звука, но мне и не нужна аудиодорожка. Язык тела Мартина транслирует ужас на всех частотах. Плечи сгорблены, руки подняты.

Короткий силуэт делает шаг вперёд, рука вытянута.

— Нет, нет, нет, — шепчу я.

Вспышка. Затем ещё одна. Занавеска светлеет с каждым всполохом из дула. Ни звука. Глушитель.

Силуэт Мартина складывается на полу, словно марионетка с обрезанными нитями.

Я зажимаю ладонью рот, запирая крик, поднимающийся в горле. Желчь подступает, горячая и горькая. Я заставляю себя продолжать смотреть.

Мартин был не просто источником. Он был хорошим человеком, редким экземпляром в мире корысти. Он не обязан был помогать мне. Он мог игнорировать мои звонки, удалять мои письма. Но он верил в меня. А теперь его нет.

Мужчины обыскивают комнату, рыская в вещах Мартина. Высокий выходит с ноутбуком под мышкой. Низкий следует за ним с папкой.

Улики. Информация. Всё, что было у Мартина на Блэквелла. Всё, что нужно мне.

Я пригибаюсь на сиденье, пока они идут к своей машине, запоминая их лица, оставаясь скрытой. У высокого — шрам, идущий от левого глаза к челюсти, извилистый, как молния. Низкий двигается с лёгкой хромотой, волоча правую ногу.

Мои пальцы находят серебряный медальон у меня на шее, сжимая его. Спасательный круг. Я сжимаю его крепче, наблюдая, как убийцы идут к своей машине. Ни капли крови на их безупречных костюмах. Они не спешат. Они не осматриваются. Они движутся с уверенностью людей, которые знают, что никогда не предстанут перед судом.

Мой палец скользит по крошечной вмятине на краю медальона — мама уронила его однажды в саду.

Машина отъезжает, и я прижимаю медальон к губам, металл согревается от их прикосновения. Мама велела бы мне позвонить в полицию. Папа сказал бы то же самое. Но полиция не помогла им. Полиция поверила истории Блэквелла. Полиция не нашла следов насильственной смерти, когда моих родителей нашли мёртвыми.

Может, последовать за ними?

Мне стоит последовать за ними.

Чёрт.

Я сижу застывшая, костяшки побелели от сжатия камеры, во рту медный привкус — я прикусила щёку изнутри.

Мартин мёртв. Из — за меня. Потому что я уговорила его помочь мне.

Моя рука нащупывает дверную ручку. Я вываливаюсь на асфальт, колени больно ударяются. Содержимое моего желудка разбрызгивается по мостовой.