– Нет, не пыталась. С тех пор я с ней не разговаривала, – отвечаю я ему. – Но к моим деньгам больше никто не прикасался. – Я сглатываю, ковыряя дырку в пластиковой столешнице. – Это не первый раз, когда она крадет у меня, хотя, думаю, это была самая крупная сумма. Мне тяжело было с ней расти.

– Да? Как так?

Рэнсом наблюдает за мной, сложив руки на столе перед собой. Тот же огонек любопытства, который, как мне показалось, я видела в его глазах в тот день, когда он пришел навестить меня в кампусе, вернулся, но теперь горит ярче.

Я думаю о странных мужчинах, что приходили к нам домой в разное время дня и ночи, о взглядах, которые некоторые из них бросали на меня, и о тех, кто спрашивал маму, нельзя ли развлечься и со мной тоже… и о мужчине, который решил вообще не спрашивать ее разрешения. Но я не хочу выдавать Рэнсому подробности этого кошмара, поэтому сохраняю это в тайне.

– В детстве я часто пропускала школу, – говорю я вместо этого. – Потому что маме нужна была помощь в оплате счетов. Я устраивалась на работу, но потом она тратила деньги на всякую чушь. Вещи, которые ей даже не были нужны. Наркотики, выпивку или одежду, чтобы чувствовать себя лучше. И мы все равно не платили по счетам. Когда мне исполнилось восемнадцать, и я съехала, то сказала себе, что больше не буду иметь с ней дела, но…

Я вздыхаю, качая головой.

– Но что? – подсказывает Рэнсом, наклоняясь еще немного вперед.

– Не знаю. Какая-то часть меня чувствует, что я многим ей обязана. Она удочерила меня, когда я была совсем маленькой, мне едва исполнилось два, и на это решились бы немногие. Я всегда чувствовала, что в долгу перед ней за это, но иногда она использует это против меня. Для нее это просто еще один способ манипулировать мной. – Я перестаю ковыряться в столе и вместо этого рисую пальцем завиток на его, изрытой оспинами поверхности. – Даже не знаю. Это сложно.

Рэнсом издает тихий горловой звук.

– Я знаю, каково это – иметь дерьмовых родителей, – говорит он. – Наша мама была просто святой, но папаша… Полный кусок говна. Он… – Рэнсом замолкает, шумно выдыхая через нос. – Давай просто скажем, что я знаю, каково это, когда человек, который должен быть на твоей стороне, обращается с тобой как с мусором и манипулирует тобой.

Я смотрю на него через стол, удивленная, что он вообще мне это сказал. Эти слова немного напоминают о том, что Мэлис поведал мне в машине в тот день, когда мы ехали к маме. О том, как любовь может быть использована против тебя.

Я начинаю получать более четкое представление об этих парнях, осознаю, откуда они вообще взялись, и удивлена, что чувствую, как по-настоящему сближаюсь с ними, понимаю их.

Официантка возвращается и приносит нам еду. Мы оба откусываем по нескольку кусочков от наших бургеров, некоторое время сидя в удивительно уютной тишине, прежде чем я откладываю свою еду и бормочу:

– Тот человек, с которым вы расправились той ночью… он правда убил вашу маму?

Я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как нечто мелькает в глазах Рэнсома – вспышка боли, омрачающая яркую сине-зеленую радужку его глаз. Его кадык дергается, и он кивает.

– Да. Убил.

– Мне жаль, – шепчу я.

– Спасибо. – Он выдыхает, слегка надувая щеки. – А мне жаль, что тебе пришлось увидеть, что мы с ним сделали, но он, сука, это заслужил. И если бордель обслуживал подобную клиентуру, я не жалею, что и он сгорел дотла. Ты долго там проработала?

По щекам расползается румянец.

– Нет. Это… это был мой первый раз. Не просто первый день работы, а первый раз в жизни. Или так бы и было, если бы вы не пришли и…

Лицо Рэнсома мрачнеет, его брови сходятся на переносице.

– Что ж, тогда я еще больше рад, что мы замочили этого сукина сына. Твой первый раз не должен быть с таким мужчиной.

Сердце сжимается. В том, как он произносит эти слова, есть нечто почти… покровительственное. Я не уверена, что сказать в ответ или даже как отнестись к подобным ноткам в его голосе, поэтому ничего не говорю, и на мгновение, пока мы продолжаем есть, воцаряется тишина.

Возможно, Рэнсом чувствует, что разговор становится для меня слишком тяжелым, или, может, он сам хочет сменить тему, но когда он снова заговаривает, его тон более веселый, а на полных губах играет улыбка.

– Итак, как тебе твоя первая поездка на мотоцикле?

Я улыбаюсь, радуясь смене темы.

– Мне понравилось. Больше, чем я ожидала.

Он смеется глубоким и теплым смехом.

– Похоже, в тебе есть дикая сторона.

Я тихо фыркаю.

– Не знаю уж насчет этого. Это был первый раз, когда я делала нечто подобное.

– Ну а я адреналиновый наркоман, – признается он. – Обожаю ездить быстро и на пределе возможностей. К северу отсюда есть горы с безумно узкими дорогами, там легко можно ехать сто миль в час.

– Звучит ужасно.

Он улыбается еще шире, откусывая кусочек картошки фри.