— Такая юная и наивная, маленькая девочка. — Он наклонился вперед, его растрепанные волосы обрамляли суровое лицо. — Видишь ли, без правил человек бесцелен. Ты должна во что-то верить, придерживаться какого-то кодекса, иначе твоя душа может блуждать по каким-то гребаным темным тропам. У нас есть правила: братство, байки и сучки, с которыми ты обращаешься как с гребаными королевами, потому что они дают тебе такую сладость, которую грубый мужчина больше нигде не найдет. И ты знаешь, кто соблюдает эти правила, Лу? Я.

— Ты мне не начальник, — сказала я ему, потому что ничего не могла с собой поделать. Что-то темное и нетерпеливое в моей душе взывало к нему, хотело испытать его края, как острие лезвия на моем большом пальце. Я хотела посмотреть, как далеко я смогу подтолкнуть его, если это будет дальше, чем кто-либо другой когда-либо делал, и что он сделает, когда я, наконец, зайду слишком далеко.

Что-то подсказывало мне, что это будет так же грязно и темно, как я всегда себе представляла.

— Я босс этого мира. Все те монстры, которых вы представляете под своей кроватью, в темных уголках больниц и ночных черных лесах? Они, блять, настоящие, Лу. И они принадлежат мне. Так что, да, ты хочешь этот мир, тебе лучше поверить, что я твой гребаный босс.

— Хорошо, — я надулась, — Тогда каковы твои правила?

— Не трогать, — немедленно ответил он, отводя глаза от моего рта. — В смысле, ты не имеешь права прикасаться ко мне.

— Что? — воскликнула я, вскидывая руки в воздух так, что ему пришлось увернуться от моей летящей руки. — Это так несправедливо.

— Мне не нужно, чтобы ты прикасалась ко мне, обнимала или еще что-то в этом роде, когда тебе страшно, и, поверь мне, малышка, тебе будет страшно жить этой жизнью. Не могу нянчиться с тобой каждый раз, когда что-то идет не так.

Я скрестила руки под грудью и сердито посмотрела на него.

— Мне больше не семь лет, Зевс. И не говори мне, что ты не заметил, потому что ты заметил.

Его красивый рот искривился в усмешке, когда он положил тяжелую ладонь на стол и наклонился ближе.

— Да, я, блять, заметил, потому что я мужчина с чертовыми глазами, и любой мужчина — монах, евнух или женатый — возбудится при виде этих сисек, этой задницы и талии, которая охватывает одну гребаную руку, и не подумает о том, чтобы прикоснуться к тебе. Разница в том, что я не хочу прикасаться к тебе. Я даже не хочу, блять, думать об этом.

— Потому что ты испытываешь искушение? — прошептала я, моя надежда, как голубь, пыталась взлететь в моей груди.

— Нет, потому что я мужчина. Такой мужчина, которому нужна женщина, чтобы удовлетворить его. Маленькие девочки, какими бы сложенными они ни были, не делайте этого для меня, а, Лу? Они никогда так не убьют эту надежду в твоих глазах. Я перестал разговаривать с тобой раньше из-за этих маленьких девичьих мечтаний, и я сделаю это снова, ты не подчиняешься моим правилам.

Ой.

Я пыталась не позволить колоссальному количеству боли, исходящей из моей груди, прорваться сквозь мои глаза и позволить слезам пролиться, но это было монументальное усилие, от которого у меня странно перехватило дыхание.

— Поняла, — пробормотала я.

Самое печальное в его словах было то, что он говорил правду. Мужчина, сидевший напротив меня, был настоящим мужчиной, начиная с макушки его дикой массы золотых волос.

Он курил, пил, мародерствовал и трахался так, словно находился в камере смертников, как будто каждое мгновение имело значение больше, чем следующее.

Кто я такая, чтобы претендовать на такого мужчину?

Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох, чтобы унять шум неуверенности, нахлынувший на мой разум.

Я была Луизой Лафайетт, и это послушное, печальное подобие женщины не заслуживало такого мужчины, как Зевс Гарро.

Но, подумала я с внезапным воодушевлением, Лулу Фокс могла бы дать ему шанс заработать свои деньги.

Итак, я открыла глаза и поняла, что они горят на его коже, когда я сказала:

— Хорошо, никаких прикосновений. Но ты никогда не говорил, что не можешь прикоснуться ко мне, и я говорю тебе сейчас, Зи, я собираюсь сделать все, что в моих силах, чтобы сделать эти сиськи, эту задницу и эту тонкую талию настолько соблазнительными для тебя, насколько это возможно.

Он смотрел на меня долгую минуту, непостижимый и рассудительный, как Бог Олимпа на своем троне, вершащий суд над смертным. А затем, к моему крайнему удивлению и восторгу, он откинул назад свою пышную гриву волос, обнажив при этом мускулистую коричневую шею, и рассмеялся.

Звук был таким же насыщенным и теплым, каким я помнила его с детства, и я позволила ему захлестнуть меня, когда смотрела на его горло и думала, что никогда не знала, каким сексуальным может быть кадык.

— Закончил? — спросила я ехидно, когда он, наконец, вытер слезы с глаз тыльной стороной ладони.