Я накрутил ее волосы на палец. На коже атлантийца, принадлежащего к роду элементалей, должно быть много шрамов. То же самое можно сказать и о вольвене. Обычно это происходило только тогда, когда человек был ослаблен или что-то мешало его коже заживать так быстро, как обычно.

— Большинство из них появились, когда я был еще совсем молодым и безрассудным.

— И когда же это было?

Она зевнула, ее пальцы скользнули по моему животу.

— Несколько лет назад?

Я слабо улыбнулся.

— Да, что-то вроде того.

— А как ты их получил, когда был молодым и безрассудным?

— На тренировках. Устраивал драки на тренировочном дворе с теми, кто был больше и быстрее меня, пытаясь доказать свою правоту, — сказал я.

Отчасти это было правдой. Командиры, обучающие армию, были известны тем, что выбивали самолюбие прямо из задницы, но другие шрамы, метки Жаждущих? Клеймо? Они появились, когда я находился в плену.

— Отец моего хорошего друга помогал обучать меня и моего брата. Мы оба довольно быстро поняли, что не настолько искусны, как нам казалось.

Она усмехнулась.

— Мальчишеское самолюбие…

— А у твоего брата были подобные недостатки?

— Нет.

Поппи засмеялась, когда я нежно потрепал ее по волосам.

— Йен никогда не был заинтересован в том, чтобы научиться владеть мечом. Ему гораздо интереснее придумывать истории.

— Значит, он умный человек, — пробормотал я.

Она кивнула.

— Йен не приемлет никакого насилия, даже в целях самообороны. Он считает, что любой конфликт можно разрешить разговором, чем занимательнее, тем лучше. Он…

Она снова посмотрела на меня.

— Ему не нравилось, что я тренировалась драться, ну, ему не нравилась сама идея насилия, но он понимал, что это необходимо для меня.

— Похоже, он был хорошим братом.

— Он и есть.

Есть.

В настоящем времени.

Но, скорее всего, уже не был. Какие бы идеи по борьбе с насилием не были у Йена, они уже давно покинули его в тот момент, когда он вознесся.

Это не давало мне покоя, когда я рассказывал ей о том, как заработал шрам на поясе — сантиметровый порез, полученный от клыков кабана, которого мой брат осмелился попытаться поймать.

Поппи изо всех сил старалась не заснуть во время разговора, и то, как она постоянно моргала глазами, было… это было чертовски очаровательно. Наконец, она уснула, но сон ускользал от меня, когда я лежал рядом, а мой палец все еще наматывал прядь волос.

Когда она проснется, я должен буду рассказать ей правду и то, что должно произойти. Я должен был убедить ее, что Вознесенные — чудовища. Так я смогу подготовить ее к тому, что она найдет в столице, когда я обменяю ее на Малика. Она была бойцом. Она выживет, пока я не доберусь до нее снова.

Я не могу этого сделать.

Черт. Мысль о том, чтобы отдать ее Кровавой Короне, вызывала у меня тошноту. С ней может случиться что угодно. Все что угодно. Она была им зачем-то нужна. Не было никаких причин позиционировать ее как Избранную и убеждать в этом целое королевство, если только это не принесет им какую-то выгоду. Но даже, если они действительно планировали только вознести ее? У меня защемило в груди. Я не мог допустить этого — нельзя допустить, чтобы она превратилась в холодное, бездушное существо, которое больше не стремилось избавлять других от страданий, а стремилось причинять боль.

Но я должен был освободить брата, и единственный путь к этому — Поппи.

Реальность ситуации легла мне на грудь, как чертова глыба. Было столько вариантов «что-если», что, если я не смогу вернуться к ней вовремя? Что, если она мне не поверит? Что, если она решит остаться с Вознесенными? А почему бы и нет? Ее любимый брат был одним из них. Королева, которую она знала, была для нее как мать. Конечно, она понимала, что некоторые из них способны на зло, но она также должна была знать, что я лгал ей.

Я говорил ей, что Вознесенные используют ее, чтобы подкрепить свои заявления о том, что они благословлены богами, и могут причинить ей вред, но я также использовал ее. И продолжаю использовать.

И я причиню ей боль правдой.

Я наблюдал, как Поппи спит, прекрасно понимая, что, когда она узнает правду, этого больше не будет. Больше не будет просто… просто жизни. Не будет больше покоя. Я стану тем, кого ее учили бояться в детстве. Она бы возненавидела меня. И я заслуживал этого, но она должна была помнить, что то, что мы разделили, было реальностью. Это не было ложью. Она должна была.

Несмотря ни на что, я должен был найти выход из этой ситуации для Поппи.