И, боги, я хотел этого. Очень сильно. Но я не мог даже обмануть себя, полагая, что не смогу остаться и доставлять ей удовольствие. Я не был альтруистом. Это был не Кровавый лес. Здесь не было барьеров.

Я должен был уйти.

— Спокойной ночи, Поппи.

Я сделал одну из самых трудных вещей в своей жизни и повернулся к двери. Я прошел половину пути.

— Хоук?

Я остановился, хотя знал, что не должен. Ее голос был словно навязчивой идеей.

— Ты…?

Ее голос окреп.

— Ты останешься со мной на ночь?

Я содрогнулся до костей.

— Я ничего не хочу больше, чем этого, но я думаю, что ты не понимаешь, что произойдет, если я останусь.

— Что произойдет?

Я повернулся к ней, и с моего места было видно, как пульс бьется в ее шее.

— Я не смогу быть с тобой в постели и не оказаться через десять секунд в тебе. Может, мы даже до кровати не успеем добраться. Я знаю свои пределы.

Грудь ее халата приподнялась от резкого, сладкого вздоха.

— Знаю, что я не настолько хорош, чтобы помнить о своих и твоих обязанностях или о том, что я настолько недостоин тебя, что это будет грехом. И даже зная это, я все равно сорву с тебя халат и поступлю так, как обещал тебе той ночью в лесу.

И это была проклятая правда. Несмотря на то, что я знал. Несмотря на мою ложь. Несмотря на то, что она заслуживала гораздо большего, чем я. Я бы взял ее.

Взгляд Поппи встретился с моим.

— Я знаю.

Я втянул воздух.

— Правда?

Она кивнула.

— Я не собираюсь просто обнимать тебя. Я не ограничусь поцелуями. Мои пальцы не будут единственным, что будет в тебе, — пообещал я, кровь загустела. — Моя потребность в тебе слишком велика, Поппи. Если я останусь, ты не выйдешь из этой двери Девой.

Поппи задрожала.

— Я знаю.

Сам того не осознавая, я сделал слишком много шагов в сторону от двери — в сторону от того, что было правильно к ней — в сторону того, что было чертовски неправильно.

— Правда, Поппи?

Она молчала, не сводя с меня пристального взгляда. Вместо этого ее крепкие руки поднялись к поясу на талии, и все во мне замерло, а затем ускорилось, когда она развязала его. Халат распахнулся, обнажив внутренние выпуклости ее грудей, живот и тенистый рай между бедер.

Затем Поппи позволила халату соскользнуть с ее плеч и упасть на пол.

Я хотел быть хорошим человеком, который уйдет от того, чего, как он знал, он не достоин или не заслуживает. Таким, каким, по мнению Киерана, я был. Таким, каким меня воспитали. Но я не был хорошим человеком.

Я был просто ее.

ЭТО ПО-НАСТОЯЩЕМУ

Поппи ничего не скрывала, когда предстала передо мной, хотя и дрожала. Даже если никто не видел ее такой. Она была такой смелой, такой дерзкой, и я застыл на месте, сердце заколотилось в груди, когда мой взгляд покинул ее, следуя за сладким румянцем на ее лице.

Я видел много тел. Женских. Мужских. Стройных. Круглых. И нечто среднее. Тела, гладкие и лишенные видимых недостатков. Другие, чья плоть отражала прожитую жизнь. Я видел тела, о которых совершенно забыл, но я знал, что никогда не видел никого, похожего на нее.

Поппи должна была быть богиней.

Потому что, боги мои, от ее изгибов захватывало дух — от каждой частички ее тела, пышной мягкости ее изгибов. Полнота ее грудей и их розовеющие соски. Легкая впадинка талии и изгиб бедер, пышность бедер и скрытая долина между ними. Я увидел шрамы, о которых она рассказывала мне раньше, — следы от когтей Жаждущего на ее сильном предплечье, на мягком животе и на внутренней стороне бедер, и они тоже были прекрасны, они свидетельствовали о ее силе и стойкости.

— Ты так чертовски красива и так чертовски удивительна, — прохрипел я, поднимая на нее взгляд, и более красноречивые слова не находились, потому что смотреть на нее было одновременно и грехом, и благословением.

Награда, которую я не заслужил.

Но я ее приму.

Я двигался быстрее, чем следовало бы, но я уже не думал. Я остановился в тот момент, когда она расстегнула поясок на своем халате. Я обхватил ее руками, а затем завладел ее ртом. В моих поцелуях не было ничего нежного. Весь мой голод и желание вырвались наружу.

И тогда я потерял себя в ней.

Поппи потянулась за моей туникой одновременно со мной. Она упала на пол, когда я снимал сапоги. За ней последовали мои бриджи, и между нами ничего не осталось.

Я стоял на месте, давая Поппи возможность разглядеть меня, и она это сделала. Ее взгляд медленно прошелся по моей груди и животу, затем ниже.

— Шрам на бедре, — сказала она, глядя на потускневшее клеймо. — Когда ты его получил?

— Много лет назад, когда я был достаточно глуп, чтобы попасться, — сказал я, зачесывая несколько прядей ее волос назад.

Обычно я ненавидел, когда кто-то упоминал клеймо или смотрел на него, но в случае с Поппи? Мне было все равно.