— У тебя действительно хреновый, бесполезный способ показать свою преданность.

Он выдавил из себя смешок.

— Ты творишь чудеса для повышения самооценки человека, ты это знаешь?

— Ну, то, что я собираюсь сказать, в этом плане не поможет. Я думаю, ты дурак, — мой голос стал тоньше от гнева. — Я думаю, что все вы, Первозданные, дураки, если слепо служите другим, основываясь на каких-то углях или украденных титулах.

— Слепо служить? — Он усмехнулся себе под нос. — Сера, можно я буду тебя так называть?

— Нет.

Появилась более широкая улыбка, намекающая на ямочку на щеке.

— Только те, кому суждено воевать, служат королю или королеве просто потому, что они носят угли или объявляют себя правителями. Я бы знал. — Он сделал паузу. –

Серафина.

.

Мой нос сморщился.

— Это прозвучало очень философски и мило, и, держу пари, это заставило тебя почувствовать себя умным, но на самом деле ты ничего не сказал.

— Видишь этот шрам? — Он прижал указательный палец к неглубокому порезу на щеке. — Колис оставил его там. Ты хочешь знать почему?

Основываясь на том, что Эш смог рассказать мне об Аттезе, и на том, что я поняла, я подумала, что мне лучше этого не знать. Однако это сделало бы меня трусихой, поэтому я кивнула.

— Эйтос был не единственным, кто заплатил цену за то, что Колис потерял Соторию. Ценой за Эйтос стала жизнь Мицеллы. — В радужках Аттеза яростно зашевелились струйки дыма. — Но многие другие были вовлечены в этот всплеск насилия — друзья, родители, возлюбленные, любимый дракен. — Его губы сжались, а черты лица исказились от боли, которая на самом деле никогда не проходила. Следующее слово, которое он произнес, было тихим, звучащим так, словно оно исходило из глубин его души. — Дети.

О, боги. По мне пробежала дрожь.

— Когда я попытался остановить его… Это? — Он еще раз указал на шрам. — Вот что может сделать кость Древнего, которой владеет Первозданный Смерти.

Я подозревала, что произошло что-то подобное. Потеря возлюбленной или даже супруги. Но… У меня было ощущение, что то, что Колис забрал у Аттеза, было частью его самого.

— Я не знала.

— Как ты могла? — Спросил он. — Наши потери — это наши истории, которыми мы можем поделиться. Никтос, родившийся после такой потери, отнесся бы к этому с уважением.

Мое сердце сжалось, когда мой взгляд скользнул по шраму. Те, которые я не могла разглядеть, скорее всего, были гораздо глубже. Черт возьми, у меня болело сердце.

— Мне жаль.

— Мне тоже. — Он закрыл глаза. — Это достаточно веская причина для тебя?

Прочистив горло, я сморгнула слезы.

— Да.

Жжение в его глазах замедлилось, когда он снова открыл их.

— Я никогда не был на стороне Колиса. Не совсем.

— Тогда у меня к тебе вопрос. — Гнев вернулся в мой голос. — Тебе никогда не приходило в голову поделиться этим с Никтосом?

— Зачем мне это делать? — Возразил он. — Я никогда не знал, где на самом деле находится Никтос, когда дело доходит до Колиса.

Мои брови взлетели вверх.

— Ты что, шутишь? Он ненавидит…

— Ненавидеть кого-то не значит, что вы перестанете ему служить, особенно если это приносит вам пользу, — вмешался он. — Довериться ему, не зная его истинных мыслей и намерений, было риском для моего двора и всех, кто полагается на меня.

Негодование росло. Я не могла поверить в то, что услышала.

— Он никогда бы не выдал тебя Колису.

— Ты так думаешь?

Я встретила его пристальный взгляд.

— Я знаю это.

Аттез тихо рассмеялся.

— Ты понятия не имеешь, что сделал любой из нас и на что мы способны, если нас загонят в угол. И это включает Никтоса.

Я начала было спорить, но подумала об одной приличной косточке, на которую претендовал Эш и которая принадлежала мне и только мне. Я знала, что в нем было гораздо больше доброты, чем это. То, что он сделал для Избранных, которых мог спасти, для юной Пакс, которую он спас с улиц, и для бесчисленного множества других, было доказательством этого. Но в Эше была холодная безжалостность. Я видела это.

— Было время, когда мы доверяли друг другу, — сказал Аттез, и его голос стал отстраненным. — Когда мы, Первозданные, работали вместе над улучшением Илисеума и царства смертных. Это время давно прошло. И хотя неприязнь Никтоса к Колису была очевидна любому, кто хоть отдаленно обращал на это внимание, он все равно оставался лоялен, когда дело доходило до этого.

— Он сделал все, что мог, чтобы противостоять Колису, — прошипела я. — Но у него не было другого выбора, кроме как служить ему.

— Именно так. — Аттез в отчаянии всплеснул руками. — Ни у кого из нас не было особого выбора, Серафина.