, он сказал, что эта моя оборванная нить была неожиданной и что судьба так же изменчива, как ум и сердце. Он говорил о твоем сердце. Он сказал мне, что любовь более могущественна, чем Айри могут себе представить. Он как будто пытался сказать мне, чтобы я не теряла надежды, — я сморщила нос. — Потому что он знал… он знал, что ты можешь полюбить меня.

— Скорее всего, он знал, что я уже влюблен в тебя, Сера.

От этих слов у меня защемило сердце:

— И он не мог сказать нам ничего из этого?

— Я думаю, что это было бы перечеркиванием той тонкой грани, которую он любит проходить, — ответил он, поджав губы.

Я закатила глаза:

— Он мог бы, по крайней мере, быть менее расплывчатым. Например, не знаю, случайно упомянуть о товарищах по сердцу, превосходящих кардию

, или… — почувствовав, что сущность зашевелилась, я остановила то, что наверняка превратилось бы в длинную тираду. — Ладно. Я просто не буду об этом думать.

Его улыбка расплылась.

— Итак… — я вытянула это слово. — Как ты думаешь, почему тебе приснился этот сон?

Он поднял бровь.

— Что? Я имею в виду, что у тебя было видение. Это вроде как важно, — я села прямо. — Ты думаешь, это были сердечные приятели? Я… — я замялась, позволяя этому странному чувству знания полностью сформироваться, не прерываясь.

Это была единственная вещь, более могущественная, чем так называемый Айри.

Это была та неожиданная нить.

Непредсказуемая.

Это было неизвестное.

Неписанное.

Могущественное.

Это было то, что не смели предсказать или контролировать даже Судьбы.

Единственное, что могло нарушить судьбу.

Его нельзя было найти.

Его можно было только принять.

Она была даже более могущественной, чем та, что текла по венам Первозданных и их создателей. В равной степени внушающая благоговение и ужасающая в своем эгоизме. Она могла оборвать нить жизни неожиданно и преждевременно.

Она могла удлинить нить жизни по своей воле, превратившись в частицу чистой магии, которую невозможно погасить.

Это была настоящая любовь сердца и души.

— Это потому, что мы… мы сердечные друзья

, — я самодовольно кивнула. — Я чувствую себя очень умной, отвечая на свой собственный вопрос.

— Ты имеешь в виду, что ответ на него совершенно очевиден? — Сухо предположил он.

Я снова замахнулась на него, и, как и раньше, он поймал мое запястье:

— Черт, — простонал он, толкая меня на спину и опираясь на предплечья, склонившись надо мной. — Я люблю тебя.

Нам нужно было разобраться со многими вопросами — со многими неопределенностями. Был Колис. Другие Первозданные. Все остальное, что постоянно всплывало в моей голове, когда она затихала. То, что говорили мне неизвестные голоса, которые, как я знала, были так же стары, как и это царство, пока я находилась в стазисе. То, что я видела. То, что я знала

Многое из этого было разрозненным и не имело смысла, но я подозревала, что все разрозненные кусочки соберутся воедино, если дать им время. Потом было то, как мое… мое Вознесение повлияло на Илизиум и смертное царство — о последнем я почти боялась спрашивать, потому что вдруг вспомнила взрыв силы, который покинул меня и ударил в небо над Ласанией. Была еще душа Сотории и планы, связанные с ней — то, что не давало мне покоя.

Планы, которые я была в силах изменить.

Но сейчас единственное, что имело значение, — это Эш. Мы. Это чудо второго шанса. Первая возможность для нас обоих по-настоящему жить и полностью контролировать свою жизнь.

— Повтори это еще раз, — потребовала я.

Эш поцеловал меня в лоб:

— Я люблю тебя, Сера.

Сущность гудела, как и мое сердце, моя душа:

— Еще раз, — прошептала я.

Смеясь, Эш обнял меня за щеки и поцеловал:

— Я люблю тебя,

лиесса

.

Я прижалась к его затылку, чувствуя, как вздымается моя грудь:

— Покажи мне.

И он показал.

Больше не было ни признаний, ни сказанных шепотом истин. Мы снова были вместе, но на этот раз… на этот раз мы занимались любовью.