Доверить ему целый мир смертных, давно пошедший своим путем, развивающийся и без божественного вмешательства, – то же, что посадить ребенка управлять страной. И я из последних сил поднимал меч снова и снова, скрипя зубами от боли, замахивался и осыпал Расиэля ударами под отчаянные крики братьев впереди. Под ослепительные всполохи Небесного пламени и оглушительный, разливающийся по Небесам голос Создателя.
Когда все мы выдохлись, когда держать в руках оружие могли лишь двое ангелов, не считая Расиэля, отец все-таки решил прекратить это безумие. Тогда, когда от великого Небесного города остались лишь полыхающие, пышущие жаром руины, припорошенные опаленными перьями. Кое-где – крыльями и обгоревшей плотью ангелов, положивших жизнь на борьбу за право смертных жить. И ради чего?
Я помню, как в тот момент отчетливо понял: Создателю достаточно щелкнуть пальцами, чтобы обратить в пепел каждого из нас и сделать по-своему. Как мы могли повлиять на него?
Отчаяние холодной, липкой пеленой опустилось на меня и накрыло с головой. Мы, разгоряченные несправедливостью и подталкиваемые желаниями, лишь танцевали под дудку сумасшедшего. Может быть, Создатель сидел на сверкающем троне и подергивал за ниточки, глядя, как мы разрываем друг друга на части. Огромный, по-настоящему опасный ребенок.
Я сплюнул кровь на пол и без сил опустился на колени, ногтями до боли царапая шершавую каменную поверхность. Длинные темные волосы, свисающие перед бледным как мел лицом, заслонили собой окрасившиеся кроваво-красным небеса.
– Довольно! Вы достаточно повеселили меня, дети мои.
Голоса Создателя я не помню, до сих пор он кажется мне бесцветным и просто громким – лишенным всякой индивидуальности.
– Только взгляните на себя, сцепились из-за каких-то букашек, каких я могу создать сколько душе угодно. Сколько жизней вы отдали? Сколько вас осталось?
Ответом ему стала тишина. Лишь догорающие кострища на месте когда-то величественных сооружений, чужих домов и судеб потрескивали и постукивали, напоминая о принесенных в жертву ангелах. За те недели мы едва не перебили друг друга. Сколько нас осталось? Десяток? Два? Тогда казалось, что гораздо, гораздо больше.
Но тогда я ошибался куда чаще, чем сейчас.
– Знаете, мне всегда хотелось посмотреть, сможете ли вы существовать сами по себе. Может ли из вас получиться что-то стоящее? Не такое скучное и занудное, как сейчас. И я наконец-то понял, на что вы сгодитесь!
– Создатель! – хрипло кричал Расиэль. Держался он из последних сил, опираясь на воткнутый острием в землю меч. К тому моменту и он тоже сдался. – Мы почти одолели предателей! Ты вновь сможешь населить Небеса преданными тебе детьми!
– Что ты там бормочешь, Расиэль? Впрочем, неважно. Что важно, так это то, что я ужасно от вас устал.
Господу не было никакого дела до погибших детей, до разрушенного едва ли не до основания города. Он устал. Тогда сердце сжималось от боли и казалось, будто в душе образовалась зияющая пропасть – она разрасталась и поглощала все вокруг; а сейчас я вспоминаю об этом со здоровым безразличием. Осталось ли во мне хоть что-нибудь от ангела Мертаэля? Наверняка нет.
– И раз уж вы так хотели спасти бесполезных земных букашек, я оставлю их в покое. Как следует развлечься можно и с вами. Кто-то же должен преподать вам урок, а?
И этот урок уродливым шрамом проходит сквозь всю мою долгую жизнь. Я помню оглушительный щелчок пальцами и жуткую, пронзившую тело боль. Яркую вспышку света и настоящую пропасть, зародившуюся внутри, – Создатель с мясом вырвал у каждого ангела саму суть. Отобрал те чувства, какие сам когда-то подарил, и низверг нас в преисподнюю. Всех до единого.
Создал Ад, о котором когда-то мечтал, и каждый из нас обречен был смириться со своей новой сутью. Я, когда-то представлявший на Небесах любовь, оказался навсегда связан с похотью. Чувством липким, противным и переменчивым, как сама его суть.
А сейчас кажется, будто я всегда был таким. Жизнь в Аду, какой бы скучной ни была, стоит того: Создатель нашел в нас – демонах – игрушки куда более интересные, чем раньше, и заперся на Небесах, навсегда забыв о смертных.
Теперь у него есть развлечения поинтереснее.
Наши дни
Сегодня я сижу в одном из шумных баров никогда не спящего Нью-Йорка в обличье человека и лениво потягиваю виски со льдом из тяжелого стакана. Оглядываюсь, принюхиваюсь к чувствам и ощущениям людей вокруг и пробую представить себя – того самого, праведного и способного пожертвовать крыльями и жизнью ради тех, кого сейчас считаю едой, – в такой обстановке. Не получается. Ангел Мертаэль задохнулся бы от алчности, вожделения и зависти, что витают в воздухе. Подавился бы грехами, обволакивающими каждый дюйм бара, и не смог бы провести здесь ни мгновения.