Подняться бы да как треснуть ему по косматой голове, но меня хватает лишь на тяжелый, звучный выдох. Таниэль прав: точно как когда-то мне досталась худшая из добродетелей, мне достался и худший из грехов, и лучше бы им никогда не пересекаться между собой. Только от зияющей на месте воспоминаний о Сильвии Хейли дыры уже не избавиться. Она будет напоминать о себе снова и снова, вспарывать новые шрамы, показывая, насколько я на самом деле слаб.

Две тысячи лет? Я предпочел бы отстреляться сразу, как Расиэль, и годами валяться на поляне, бездумно вглядываясь в бледное адское солнце. Меня подташнивает от самого себя.

– По крайней мере, у тебя есть ее душа, – пожимает плечами Таниэль. – В тебе живет ее частичка. Так ведь говорят смертные?

Лишь недавно выстроившаяся картина мира вновь распадается на части. Что значит «у тебя есть ее душа»? Я вскидываю брови и резко поднимаюсь, отряхиваюсь от налипшей на одежду пыли. Таниэль не стал бы издеваться, да и привычки глупо шутить за ним никогда не водилось.

– У меня нет ее души, – говорю я медленно. – Я вернулся один.

– Но ты же исполнил желание, нет? Закон для всех един, Мер, ты не мог не получить ее душу.

И время в Аду застывает на несколько мгновений.

Нет.

Я собственными глазами видел, как Сильвия отключилась в моих объятиях. Чувствовал, как обернулось пустотой ее сознание, как замолк нестройный хор разномастных мыслей. Ощущал на губах привкус ее отчаяния и боли вместе с противным вкусом несправедливости. Слышал, как перестало биться ее сердце.

У отца просто отвратительное чувство юмора. Или меня как одного из первых сыновей он ненавидит сильнее прочих. Так ведь? Губы сами собой изгибаются в мрачной усмешке.

– Как видишь, – я пожимаю плечами и поднимаю перевернутый стол. – Не хочешь перекинуться в кости? У нас впереди еще много лет.

– Здорово тебя приложило, – Таниэль достает из кармана просторного балахона несколько кубиков из человеческих костей, те с грохотом падают на столешницу. – Бросай первым.

Ад прогнил и когда-нибудь рассыплется на части окончательно. С темных небес, освещенных бледным подобием солнца, спускается очередной подписанный кровью контракт, но никто в Аду не обращает на него внимания. Мы с Таниэлем сидим за столом в одном из разваливающихся домов и бросаем кости, глядя на вновь и вновь выпадающие дубли.

Никому не хочется возвращаться в мир смертных. Не обращая внимания на кровоточащие на душе раны, мы ждем своего часа – часа, когда отцу наконец надоест играть старыми фигурами. Когда он уничтожит нас и создаст новые.

Но иногда в сознание все-таки врывается простая мысль: что, если Сильвия осталась в живых? Что, если с ней, вопреки законам, все в порядке? Снова и снова я бросаю кости в надежде отогнать эту мысль прочь. Мне ли не знать, какой поганой бывает ирония судьбы.

Но с каждым днем спина ноет все сильнее, будто у меня вновь прорезаются крылья.

– Ты глянь, опять глаза змеи, – восклицает Таниэль, сгребая кости в кучу. – Зачастили в последнее время.

– Ничего хорошего не жди? – тяну я устало. – Ты это уже в десятый раз повторяешь. Меньше болтай, глядишь, когда-нибудь и отыграешься.

Игорный дом, как его в шутку зовут в Аду, разваливается на глазах: с потолка то и дело осыпается каменная крошка, в окна много лет как задувает ветер, но нам давно наплевать, в каком состоянии находится Ад. Наши души тоже медленно гниют.

Только я знаю, точно знаю, что значат глаза змеи – надежду, потому что душа Сильвии Хейли до сих пор с ней. И когда-нибудь я ее найду: в нашем неприветливом Аду или на Земле, которой она принадлежит с рождения. Найду чертову Сильвию, своим глупым желанием пробудившую во мне давно похороненного ангела.

Напомнившую мне, что я все еще способен на настоящую любовь.

И где-то там, на самом краю нашего насквозь прогнившего дома, контракт с именем Сильвии Хейли опускается на потрескавшийся камень и подрагивает на ветру в ожидании, когда я наконец коснусь его когтистыми пальцами.

Очень скоро, детка.

Очень скоро.