— Только если ты пообещаешь быть милым.

Я сажусь и улыбаюсь ей.

— Я буду таким милым, каким ты захочешь меня видеть. Ты же знаешь, я на это способен.

Привлекательный румянец заливает ее щеки.

Я протягиваю руку.

— Ангел. Иди сюда.

Она медленно приближается, продолжая вертеть в руках бутылку и настороженно глядя на меня, словно не до конца уверена, что я не наброшусь на нее в любой момент. Когда она оказывается достаточно близко, я протягиваю руку и хватаю ее за запястье. Я притягиваю ее к себе и прижимаюсь лицом к ее груди.

— Ты голодна? — бормочу я. — Я могу заказать доставку в номер.

— Чуть позже. — Она хлопает меня по плечу бутылкой. — У тебя, должно быть, обезвоживание.

— Вообще-то, да. Спасибо. Я забираю у нее бутылку и допиваю остальное содержимое. Оно холодное и восхитительно терпкое. Я ставлю пустую бутылку на прикроватный столик, ложусь на кровать и притягиваю ее к себе, потому что это мое новое любимое занятие в мире. Я обнимаю ее и вдыхаю свежий, перечный аромат ее кожи.

— Значит, ты спас Хуаниту, — говорит она, уткнувшись мне в шею. — И теперь она с тобой в отпуске?

— Они с Табби теперь неразлучны. О, я не упоминал, что Табиту мы тоже спасли. Они оба были у одного и того же психа.

Когда Ангелина поднимает голову и смотрит на меня, я пожимаю плечами.

— Как я уже сказал, долгая история. В результате всего этого они вдвоем каким-то образом убедили мать Хуаниты и психиатра, что для девочки было бы неплохо уехать в отпуск на некоторое время, и вот мы здесь. Одна большая, счастливая семья.

Мое левое ухо начинает гудеть, как это бывает на большой высоте, когда нужно прочистить ухо. Я двигаю челюстью, но безуспешно.

Почему у меня покалывает губы?

— Я завидую вашей счастливой семье, — мягко говорит Ангелина. Она нежно целует меня чуть ниже мочки уха. Ее голос понижается. — И я хочу, чтобы ты знал: это не входило в мои планы. Я не шутила, когда говорила, что не встречаюсь на одну ночь. Я никогда не смешиваю работу и удовольствие. Ну… до тебя.

Работу?

Кровать лениво покачивается, как будто мы плывем на лодке по волне.

Сердце колотится, я резко выпрямляюсь. Ангелина спрыгивает с меня и отступает, внимательно следя за моим лицом. Когда я пытаюсь встать, комната соскальзывает вбок. Я смотрю на пустую бутылку из-под апельсинового сока, ее маленькую сумочку на консоли над холодильником и с ужасом понимаю, что произошло.

— Ангел! Ты не могла!

— Прости меня, Райан. Мне очень, очень жаль.

Звучит так, будто она действительно так думает.

Я иду к ней, но через два шага равновесие подводит меня. Я спотыкаюсь и падаю на колено. Комната бешено вращается и начинает темнеть. Все становится размытым по краям. Нечетким. Внезапный горячий прилив гнева – единственное, что удерживает мои глаза открытыми.

— Что это? — требую я, злясь из-за того, что мои слова звучат невнятно.

— Это сильное, но не вредное средство, обещаю, — говорит Ангелина, заламывая руки. — Ты проснешься только с головной боль. Никаких долгосрочных последствий.

Собравшись с последними силами, я заставляю себя поднять голову. Фокусируюсь на ее лице. На ее прекрасном лживом лице.

— О, это будет иметь долгосрочные последствия, — рычу я, стиснув зубы в надвигающейся тьме. — И в следующий раз, когда я тебя увижу, женщина, я расскажу тебе об этом.

У нее хватает здравого смысла выглядеть испуганной.

Ее лицо – последнее, что я вижу, прежде чем комната погружается во тьму, и я падаю на пол без сознания.

Мариана

Даже без сознания он привлекателен.

Я переворачиваю Райана на спину и проверяю пульс. Нормальный. Его дыхание глубокое и ровное. Рот приоткрыт. Эти прекрасные губы так и манят меня поцеловать их, что я и делаю.

Нежно убирая прядь золотых волос с его лба, я шепчу: — Lo siento, mi amor.11 Приятных снов.

Какое облегчение избавиться от фальшивого французского акцента.

Я подкладываю ему под голову подушку, потому что не хочу, чтобы он проснулся с болью в шее вдобавок ко всему остальному, из-за чего будет сходить с ума. Потом встаю и смотрю на него сверху вниз.

Райан выглядит по-мальчишески и в то же время мужественно. Мило. Но со всеми этими мышцами, татуировками и внушительным достоинством, которое упирается в бедро, даже когда оно не эрегировано, он выглядит…

Душераздирающе.

Я прижимаю руку к груди, смахиваю выступившие слезы и делаю глубокий вдох.

Нет времени на сожаления. На размышления о том, что могло бы быть. Пора приниматься за работу.