— У нас был уговор. Одна ночь, помнишь? Одна ночь, чтобы выбросить это из головы, и тогда мы бы никогда больше об этом не упоминали.

Он мягко поправляет меня: — Одна ночь и одно утро.

От того, как Коннор смотрит на меня, мои соски твердеют и между ног разливается жар. Я ничего не могу с собой поделать, мое тело реагирует на этого мужчину так, как никогда раньше. Я как наркоманка, а он – как шприц, полный героина, и, хотя я знаю, что не должна этого хотеть, я хочу.

Должно быть, он что-то заметил в моем взгляде, потому что его темные-претемные глаза становятся еще чернее. Он делает еще один шаг ко мне.

— Коннор, — предупреждаю я, отступая.

— Да, Табита?

«Я собираюсь прикасаться к тебе везде, Табита. Везде, где я захочу, везде, где мне заблагорассудится».

То, как он произносит мое полное имя, с каким сексуальным подтекстом, заставляет мое сердце биться чаще. Я отступаю еще на шаг, пока не упираюсь спиной в дверь.

Коннор приближается. Поднимая руки, он упирается ладонями в дверь по обе стороны от моей головы и наклоняется близко к моему лицу.

— Ты собиралась что-то сказать.

— Ты сказал, что мы оба профессионалы. — Я пытаюсь говорить строго, но у меня не получается. Слова звучат как хриплый шепот, они скорее похожи на «подойди ближе», чем на «держись подальше».

— Так и есть. И я спрашиваю – как профессионал профессионала – каковы были твои отношения с Сёреном Киллгаардом, чтобы я мог понять, какое удовлетворение получу, посадив этого ублюдка в тюрьму.

Он предает сам себя. Мгновение назад Коннор сказал, что это ради того, чтобы не поставить под угрозу работу. Я с удивлением обнаруживаю, что протягиваю руку и касаюсь его лица. Он замирает, когда мои пальцы дотрагиваются до его кожи. Его дыхание становится прерывистым. Я вижу, как бьется пульс у него на шее.

Дрожащим голосом я говорю ему правду.

— Я была единственным человеком, который когда-либо говорил ему «нет», и он наказал меня за это.

Коннор накрывает мою руку своей. Если мне не показалось, в его голосе слышится надежда.

— Ты ведь не была в него влюблена?

Мне хочется рассмеяться. Или, может быть, меня стошнит.

— Любовь? Есть вещи гораздо сильнее любви, Коннор.

Его глаза светятся от эмоций.

— Я думал, что нет ничего сильнее любви.

Не задумываясь, я выпаливаю: — Страх. Ненависть. Отвращение к себе. То, как твой собственный разум может предать тебя, если надолго оставить его в одиночестве и темноте.

Коннор берет мое лицо в свои руки и смотрит на меня сверху вниз, его брови сведены, выражение чего-то похожего на ярость омрачает его лицо.

— Что, черт возьми, он с тобой сделал?

Охваченная стыдом, я закрываю глаза и шепчу: — Он поднес зеркало к моей душе и показал мне, как она выглядит.

Через некоторое время Коннор говорит: — Открой глаза.

Я подчиняюсь ему и беспомощно стою, дрожа всем телом и чувствуя, как мое сердце вот-вот выскочит из груди.

— Давай пока отложим вопрос о Сёрене. Я хочу заключить новую сделку.

Я не могу говорить и едва могу дышать. Я жду, и мои нервы натянуты до предела, как миллион кричащих восклицательных знаков.

— Давай продлим одну ночь до недели.

Мое дыхание вырывается из груди. Он говорит об этом так рационально. Так по-деловому. Так просто, хотя на самом деле всё совсем не так.

— Ты сказал, что не смешиваешь бизнес с удовольствием. Никогда. — Мне неприятно возвращать ему его же слова, но это должно быть сказано.

— Я действительно так сказал, — признается Коннор, кивая. — Потому что раньше я так не делал. Но в нашем случае я готов нарушить свои правила.

Его большие пальцы нежно поглаживают мои горящие щеки. Почему он должен делать это именно сейчас, быть таким невыносимо нежным, когда я пытаюсь сосредоточиться на всех причинах, по которым его просьба безумна?

— Это ужасная идея, — говорю я. — И будет слишком отвлекать.

— Я в курсе.

Он в курсе, но, очевидно, ему все равно. Его лицо приближается к моему. Я начинаю чувствовать легкое отчаяние.

— Я не уверена, что ты мне нравишься.

Его губы изгибаются. В глазах мелькает едва заметное веселье.

— Я не уверен, что могу тебе доверять.

Туше.

Я кладу руку ему на грудь и толкаю.

— Я подумаю об этом.

— Ты подумаешь об этом, — медленно повторяет он.

— Коннор. Мы в женском туалете…

— Ты бы предпочла мужской?

— Я измотана, голодна и борюсь с очень мрачными внутренними демонами. И всё это в десяти футах от ряда туалетов. Едва ли это располагает к романтике.

— Ты хочешь романтики? — тихо спрашивает Коннор, беря меня за руку. — Или этого?