Я беру ее за запястье, прижимаю его к подушке над ее головой и удерживаю там. Она пытается вырваться, но не может. Другая ее рука слегка касается моего плеча. Ее пальцы – это пять огненных точек на моей коже. Я чувствую, как ее нога прижимается к моему бедру, ощущаю тепло ее тела под моим, чувствую прикосновение кожи к своей обнаженной коже и намеренно сдерживаю себя, чтобы не поддаться ритму «да, глубже», который начал отбивать барабанную дробь в моей голове.

Когда я отстраняюсь, Табби не сразу открывает глаза. Она дышит прерывисто и нежно, в такт моим вздохам. Ее пальцы на моем плече скользят к шее и зарываются в мои волосы. Она притягивает меня к себе, чтобы снова поцеловать.

На этот раз всё не так нежно. Желание – и ее, и мое – нарастает, и сдерживаться становится всё труднее. Мой член зажат между нами, он упирается ей в бедро, и когда она слегка двигает бедрами, он дергается в ответ, и этот безошибочно узнаваемый импульс заставляет Табби улыбнуться.

— Он всегда такой нетерпеливый? — шепчет она мне в губы.

— Нет, — отвечаю я, позволяя ей услышать искреннюю правду в моем голосе. — Только с тобой.

Мы молча смотрим друг на друга, а снаружи над долиной раздается очередной раскат грома. Затем она опускает ресницы и шепчет: — Я думаю, можно ли… попросить тебя… поцеловать меня в другом месте?

Ее щеки становятся пунцовыми.

Невидимая рука хватает мое сердце и сжимает его в кулак. Меня охватывает внезапная уверенность в том, что нет ничего, о чем эта женщина могла бы меня попросить, сексуального или иного характера, от чего я мог бы или хотел бы отказаться. Это удивляет и пугает меня в равной степени, потому что это что-то новое. И чрезвычайно опасное.

Я поворачиваю ее лицо к своему. Раскрасневшаяся и слегка дрожащая, она открывает глаза.

— Отдайся мне, Табби. Вся. Я хочу тебя целиком. Если мы собираемся это сделать и у меня будет только одна ночь, я хочу, чтобы она была незабываемой. Без ограничений. Без игр.

Она сглатывает.

— Я… я… — Ее глаза снова закрываются, а голос звучит тихо. — Я не хочу тебя разочаровывать.

Мое сердце грозит разорваться в груди.

— Боже мой, — выдыхаю я, — как ты можешь меня разочаровать? Ты самое красивое существо, которое я когда-либо видел.

С несчастным видом Табби говорит: — Не думаю, что я очень хороша в постели.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться от удивления, потому что знаю, что это будет воспринято как насмешка, и понимаю, насколько мучительным для нее было это признание. Я не могу представить, откуда у нее взялось это убеждение, что она не желанна и не идеальна такой, какая есть, но очевидно, что это было серьезной проблемой в прошлом в отношениях с другими мужчинами.

Но сейчас не время для психоанализа. Или для того, чтобы она рассказала мне, кто эти идиоты, и я мог бы проломить им черепа.

Сейчас самое время дать ей почувствовать, что она прекрасна.

Я наклоняюсь к ее уху и очень внятно произношу: — Я думаю, что ты самая сексуальная женщина на свете. Ты сводишь меня с ума с того самого момента, как я увидел тебя три года назад, и даже если бы ты просто лежала здесь и храпела, пока я занимаюсь с тобой любовью, это был бы лучший секс в моей жизни, потому что он с тобой. Сейчас я раздену тебя и буду ласкать твою киску так, словно это мой последний ужин, и тебе не нужно ничего делать, только наслаждаться, ты меня понимаешь?

Ее застенчивая улыбка для меня дороже всего золота Форт-Нокса.

— Хорошо. — Я нежно целую ее в губы. — О, и еще кое-что.

Табби моргает, глядя на меня.

— Ты не должна кончать.

Она резко открывает глаза.

— Что? Ты шутишь? Коннор…

Прежде чем она успевает что-то сказать, я откидываюсь назад, расстегиваю молнию и стягиваю кожаные штаны с ее ног.

Коннор

— Черт возьми, — бормочу я, глядя на раздвинутые ноги Табби.

— Что случилось? — в панике спрашивает она, приподнимаясь на локтях.

Случилось? Ничего не случилось. Всё во вселенной совершенно правильно.

Во-первых, на ней нет трусиков. Это неожиданно и волнующе – видеть ее такой обнаженной, открытой, уязвимой и восхитительно розовой там, где всего несколько секунд назад была непроницаемая стена из черной кожи. От этой откровенной порочности у меня перехватывает дыхание.

Во-вторых, Табби натуральная блондинка. Это почти такой же сюрприз, как и первый. Я протягиваю руку и мягко провожу пальцами по бледно-золотым локонам, и слышу, как сдавленный выдох срывается с моих губ. Почему мне так нравится, что она не выбрита, я понятия не имею, может быть, это что-то животное во мне, но я точно знаю, почему мне нравится, что она красит волосы на голове в рыжий цвет, а здесь, внизу остается натуральной.

Потому что это секрет. Никто, кроме меня, не увидит этого. Теперь я посвящен в эту тайну и горжусь тем, что знаю ее, и всегда буду это помнить.