Мы с Сиршей и Беллами поднялись на окутанные водочными испарениями стены. Рафа и Хлоя ждали во дворе при свете трепещущего факельного пламени, а Диор спрятался в соборе. С боков нас окружали отвесные утесы, а это значило, что подступ к нам у Дантона всего один, но по мере того, как сгущалась темная морозная ночь, я все больше сомневался, что нам хватит сил его сдержать.

Да еще жажда… О, великий Спаситель, как же я хотел пить.

– Запомните, – прошептал я, – в собор отступаем через западные двери. Проход для мертвых.

– Как поэтично, – пробормотал Беллами. – Если выживем, я такую балладу сочиню.

Сирша стиснула зубы и крепче сжала топорище.

– Идут.

Вглядевшись во тьму, я увидел, как по склону катится вверх целое воинство. Обнажив клыки, я достал из ножен меч, и посереберенная дама на эфесе, как всегда, мне улыбнулась.

– Удачи, Пью…

«Не умирай п-при мне сейчас, Габриэль. Нам еще семерых подонков зарубить, з-зарубить».

На Сан-Гийом в наступающей ночи неслись темные фигуры. Я насчитал сотню порченых, но против нашего маленького отряда это было равносильно многотысячной армии. А где-то во тьме затаился их мрачный воевода. Пока что я его не видел, зато ощущал – словно тень у себя за спиной. С такими, как он, я бился большую часть жизни, но мысли о Дантоне Воссе по-прежнему внушали мне ужас.

– Заметь, не пугали, а просто… внушали ужас.

– Отчего же? – спросил Жан-Франсуа.

Габриэль покачал головой.

– Прежде я не понимал, что заставляет людей вроде него становиться такими чудовищами. То ли это следствие долгой жизни, то ли потребность потакать темнейшим желаниям, лишь бы избавиться от смертельной скуки … Но побродив по свету достаточно долго, насмотревшись на обыденную муть в людских душах, понимаешь, что Дантон никем, собственно, и не становился. Он просто сбросил оковы ответственности. Дай человеку власть творить что угодно, и он займется ровно тем же. Ведь воплощать свои самые злодейские замыслы людям не дает страх, что им это с рук не сойдет.

Порченые Дантона, полусгнившие и молчаливые, перли на нас. Следя за ними, я высыпал оставшиеся хлопья санктуса в чашку трубки. Закрыл глаза, вдыхая дым и вслушиваясь в хруст снега под ногами, я ощущал, как тают на лице холодные снежинки, улавливал слабые нотки смерти и крови в воздухе, запах кожи на Сирше, страха Беллами…

– Габриэль…

…песню ветра в вышине и воды внизу, тяжесть меча…

– Де Леон!

Открыв глаза, я увидел Беллами – тот вперил в меня недоуменный взгляд. А мертвые все приближались: выпучив пустые глаза и высунув гнилые языки.

– Тебе разве не положено облачиться в серебро? Нам как никогда нужна эгида! При осаде Тууве твоя вера сияла так, что нежить слепла. В битве при Бах-Ши…

– Ты че, еще не понял, Бэл? – спросила Сирша.

– Чего?

Рубака со вздохом посмотрела на меня.

– Че толку от энтих картинок? Че проку от проводника веры? Ежель в человеке энтой веры ни на грош не осталося?

Налетела нежить, и время на разговоры вышло. Какие-то мертвяки врезались в ворота и бились о створки, прочие, подобно воде, хлынули на стены. Я запалил фитиль бомбы с игнисом и швырнул ее. Когда она рванула, во все стороны, пронзая плоть холоднокровок, полетели гвозди и куски металла. Поднялись и Сирша с Беллами – забрасывая нежить святой водой и горящими стрелами. Порченые сыпались, но им на смену лезли другие, тараща мертвые глаза и раззявив голодные рты, и вот они перевалили за стены.

В дело пошли клинки. Орудуя ими, мы пробегали по стенам целые мили, туда и обратно, в отчаянной попытке остановить прилив. Беллами отступал по мосткам на востоке, не рискуя стрелять из страха подпалить спирт у нас под ногами, а мы с Сиршей рубили нежить: сухопарый старик, тощий парнишка, сгнившая мать с раздутым брюхом, в котором носила ребенка, еще когда ее убили, – все пали под ударами Пьющей Пепел. Но в душе у меня созревало нехорошее чувство, становясь все мрачнее с каждой секундой.

Где, дьявол его подери, Дантон?

Беллами ахнул, схватившись за лоб.

– Я… я его ч-чувствую… в г-голове.

– Гони его, Бэл! – закричала Сирша.

– Н-не могу…

– Матери-Луны, где же он?

– ГАБРИЭЛЬ!

Я обернулся на крик Хлои, и сердце у меня ушло в пятки. Позади нас, на западном парапете сидел, точно тень, он. Обтекая его, через стену лезло воинство порченых, целые десятки мертвяков, и до меня дошло, что им хватило нечестивых сил влезть по склонам утесов, обойти нас с флангов и не попасть в огненные ловушки.

– Хитрая сволочь… – прошептал я.

– Назад! – Рафа вскинул руку с горящим во мраке колесом. – Прочь, говорю!

Холоднокровки посыпались во дворик, но Хлоя и Рафа стояли храбро: сестра размахивала сребросталью, а колесо в руке священника пылало огнем. Первого порченого, что спрыгнул на землю, Феба разорвала на части, второму Хлоя отсекла ноги у колен. Я зарубил порченого на стене и проорал Сирше:

– Нас обошли с флангов, отступаем!

Беллами поджег стрелу и зарядил ее в арбалет.

– Он был у меня в голове, он…

– БУШЕТТ, ПОДЖИГАЙ!