– Только знаешь, что произошло дальше? – Его глаза вновь нашли мои, но теперь в них плескалась ярость. – Она продолжила мне изменять. Она уходила к Адриану каждый раз, когда я засыпал. Даже когда у нас родилась ты. Понимаешь, почему я делал всё, что ты видела?

И нет, и да.

Измена – худшее, что может произойти в браке, но это не повод причинять человеку физическую боль. Лучше бы они развелись, чем продолжали страдать и заставляли ребенка наблюдать за своей руганью.

Но в моей голове, блядь, не укладывалось, как мама могла изменять отцу, если он на самом деле любил ее и делал всё, чтобы она была счастлива.

Хотя…

Если сначала я засомневалась в его словах, то сейчас начала вспоминать. Мама и правда часто сбегала из дома, только никто, кроме меня, этого не видел.

Однажды, когда папа был на работе, она приехала домой с другим мужчиной, и перед расставанием он поцеловал ее в губы. Маленькая я думала, что так делают все взрослые люди – будто это знак уважения или дружбы.

Но вот как оказалось на самом деле.

Она предавала своего мужа, уходя к другому.

Странный звук резко выдернул меня из мыслей. Сфокусировав взгляд, я увидела, как по щеке отца стекает первая слеза.

– Я хотел причинить ей боль, Дарси… – сокрушенно прошептал он. – Я хотел сделать так, чтобы она страдала. Чтобы она чувствовала то, что чувствовал я. Поэтому стал вымещать свою боль на ее теле и разуме.

Мое сердце обливалось кровью. Нет, я всё еще считала его поступки неправильными, но представляла, по какому лабиринту он ежедневно бродил в своих мыслях. Натыкался на глухие стены, разрушал их, возводил заново и залеплял трещины скотчем.

Это больно – осуждать родного человека, но в какой-то степени понимать его.

Я понимала, но не принимала.

Потому что это моя мама. Мой самый родной и близкий человек, которого я выгораживала всегда, даже когда он совершал ошибки. Потому что я любила ее даже тогда, когда она была неправа.

Сделать то же самое в отношении отца было тяжелее. На это мне потребовалось двадцать лет, но даже сейчас я не была готова простить его. Да и не знала, смогу ли когда-нибудь сделать это.

– Я всё прекрасно понимаю, Дарси, – всхлипнул отец, переставая сдерживаться. – Я понимаю, насколько это ужасно. И насколько ужасно то, как я… как я обращался с тобой…

Он поднялся из-за стола и, пошатнувшись, подошел ко мне.

Я хотела сбежать, чтобы не видеть его страданий, чтобы оградить свое сердце от неминуемой боли, чтобы перестать так сильно чувствовать, но было слишком поздно. Отец упал и содрогнулся от рыданий, уткнувшись лицом в мои колени.

– За что мне всё это? – всхлипнул он надтреснутым голосом, словно раненое животное. – Что я сделал, чтобы страдать так до конца жизни? Я ведь любил ее, Дарси! Я был готов отдать за нее свою чертову жизнь, но даже этого ей было недостаточно!

Я смотрела прямо перед собой, не опуская взгляда, и слышала, как от сердца откалывается кусочек за кусочком. Ощущение, будто кто-то бросал камушки в стекло, а оно медленно покрывалось трещинами, готовясь к тому, чтобы вдребезги разбиться.

Треск.

Треск.

Треск.

И хоть внутри меня происходила настоящая война, по лицу не скатилось ни слезинки. Может, я разучилась плакать, а может это просто затишье перед бурей.

Еще секунда – и окончательно разобьюсь.

– Прости меня, Дарси… – пробормотал отец, а слез становилось всё больше и больше. – Пожалуйста, прости меня хотя бы ты…

Я впервые опустила взгляд и встретилась с его умоляющими глазами. Я не могла обещать ему прощение, да и не знала, хочу ли в принципе прощать.

Поэтому могла дать лишь надежду, которая осталась на дне Ящика Пандоры.

– Я постараюсь.

Наконец-то наступило двадцать пятое декабря.

День, который я ждала весь месяц.

Леонор подобрала мне самое роскошное платье, которое я когда-либо видела. Струящаяся шелковая ткань лилового цвета спускалась почти до щиколоток и идеально очерчивала изгибы, а высокий разрез открывал бедро, которое Бишоп любил кусать в порыве страсти.

Я подкрутила волосы и надела вместо очков линзы, после чего Лени нанесла мне легкий макияж, который сделал глаза и губы более выразительными.

Одежда никогда не приносила мне такой уверенности.

– Твой тюремщик сойдет с ума! – объявила Леонор. – Я его, конечно, ненавижу, но сделаю на сегодня исключение и зарою топор войны.