Он уже не просто фотография, на которую я смотрю со всей своей ненавистью. Он здесь, и я наблюдаю, как он садится рядом со Скайлар, слегка нервный, в маленьком кафе на Норт-Стейт-стрит.

Я оцепенел. Хочу перейти улицу большими шагами и наброситься на этого ничтожного старика. Раздавить его целиком, ломая кости по очереди, задушить голыми руками, пока кожа не посинит, сделать с ним то, что он сделал с нами, и смотреть, как он умирает, прямо в глаза, не вызывая никого на помощь.

Я хочу отнять у него близкого человека. Я заберу её. Хочу, чтобы он истёк агонией, плакал о своей потере.

Я ненавижу видеть их вместе: видеть, как она ему улыбается, как они держатся за руки. Хочу, чтобы на его лице не было этого трогательного выражения. Хочу наброситься на него, просто чтобы разлучить их.

Но мои ноги словно прикованы к земле, хотя во мне полно решимости. Я не могу пошевелиться. Мне страшно, чёрт возьми.

Я понимаю: я не могу отнять у неё отца. Не сейчас. Я понимаю, что этот момент для неё ценен. Для неё. Я делаю шаг назад.

Я не отберу его у неё. Не сегодня, по крайней мере. Не когда вижу это застенчивое выражение на её лице. Не когда в ней снова просыпается та маленькая девочка, спавшая где-то глубоко внутри. Я дам ей время. Я позволю ей прожить последние минуты с ним. А потом заберу её у него. Сначала её, а затем добью его.

Он исчезнет вместе с моей ненавистью, моей злостью и моей печалью. Я сохраню остатки — чтобы чтить память сестры и лучшего друга. И чтобы делить это с ней.

Они беседуют уже довольно долго, и я удивляюсь сам себе, что до сих пор тут. Удивляюсь тому хладнокровию, которое во мне, тому спокойствию, когда всё, что подпитывает мою ненависть, собрано в одном месте: он. И она рядом с ним.

Она — без меня.

Она улыбается другому.

И какая мне разница, что он её отец; я могу быть ей достаточным.

Меня ей достаточно. Во всём.

Вдруг они расплачиваются и выходят. Я прячусь в толпе, растущей в этот субботний день — все готовятся к празднику в последний момент. Я наблюдаю за ними с тротуара напротив; они абсолютно не похожи друг на друга. Она держится прямо, грациозно, ухоженно, воспитанно. Он — жизнь сожрала его: старый, усталый, неряшливый. На нём старая рубашка и джинсы, испачканные краской.

Я не вижу в ней ничего от его лица; он смуглый, с чертами, отсылающими к Южной Америке. У него латиноамериканское происхождение. Она же — максимально европейская, больше похожа на мать. И я благодарю Господа за это. Единственное, что от его генов ей досталось — волосы: длинные, тёмные, густые, волнистые. Наверное, иногда они буйные и непослушные. Провести по ним рукой — наслаждение, закрутить прядь в пальцах — завораживающее.

Я думал, они вот-вот расстанутся навсегда, но вижу, как они направляются в Чикагский парк.

Я стискую зубы.

Прогулка?

Я собираюсь их преследовать, но останавливаюсь в движении, когда она почти замечает меня. Она смотрит по сторонам, будто что-то ищет.

Я нахмуриваюсь.

Что она делает? Что он ей сказал? Ищет ли она помощи? Способа убежать?

Моё сердце пропускает удар.

Я здесь.

Не свожу с них глаз.

Она снова улыбается ему, и в горле сжимается ком. Я иду следом, держась на дистанции. Шлем я не надел — она слишком быстро могла бы меня узнать, и я не могу допустить этот риск. Шарф, натянутый на нос, чтобы слиться с толпой, вполне сойдёт. Выгляжу как обычный парень, проводящий субботний день.

Я ничего не слышу из их разговора, и это раздражает. Они наверстывают упущенное; она, наверное, рассказывает о жизни во Франции. А он — о предстоящем собственном аду.

Я следую за ними, пока они идут по аллее к маленькому фонтану в самом сердце парка. Они садятся на скамейку на солнце, греются под лучами в этот осенний холод. Разговаривают и смеются до тех пор, пока солнце не садится, не опускается ночь и мороз не хватает нас за плечи. Большинство прохожих уже покинули парк, побежав греть дома. Мне будет сложнее оставаться незаметным, если я продолжу бродить рядом с ними.

Вдруг они встают. Кажется, прощаются.

Я сжимаю зубы, глядя, как этот ублюдок уходит в одну сторону, а она остаётся стоять у фонтана и провожает его взглядом. Фонари освещают лишь тропинки в парке.

Дыхание ускоряется. Я не могу позволить ей идти домой в темноте. Этот мерзавец должен был проводить её, но я не допущу, чтобы он ускользнул от меня ещё раз.

Скайлар идёт по дороге назад — одна. Я отхожу глубже в тень, прочь от светильников. Взгляд скачет между ней и её отцом. Руки то сжимаются в кулаки, то распускаются — я разрываюсь.

Она или он?

Чёрт возьми.